— Проблема в твоей голове, а не в твоем теле, — сказала Чариз.
Как могла она говорить так спокойно, когда он был на грани срыва?
Надо бежать от нее, пока не поздно. Гидеон вскочил и обернулся к ней:
— Я знаю. Но то, что чувствую, не плод моего воображения. Господи, Чариз, если бы я мог…
Он замолчал и судорожно втянул в себя воздух.
Чариз побледнела. Она опустилась на колени на смятые простыни в этой своей соблазнительной ночной рубашке. Гидеон упорно старался не замечать, как упирается ее грудь в прозрачный шелк.
Он потерпел поражение. Глаза его пировали на этих роскошных округлостях. Рот наполнился слюной. Он сжимал и разжимал кулаки, только бы не схватить ее.
— Неужели ты не понимаешь, что это означает? — спросила Чариз, словно не замечая его нетерпения.
Голос ее перекрывал громкий стук его сердца. Он почти не слышал ее. Может, он пропустил что-то из того, что она сказала, пока пялился на нее как взбудораженный подросток?
— Гидеон?
Он повернулся и распахнул шкаф.
Теперь, когда она не притрагивалась к нему, желание грозило одержать над ним верх.
Гидеон нащупал то, что хотел, и, повернувшись к Чариз, швырнул ей желтую пелерину.
— Ты замерзла.
Чариз поймала накидку и вопросительно посмотрела на него. Надежды его оказались напрасными — она не стала прикрывать свое тело.
Проклятие, за окном февраль. Неужели у этой женщины нет ни капли здравого смысла? Сквозь шум в ушах он пытался сконцентрироваться на том, что она говорила.
— …и тогда ты свободен.
— Свободен?
Ее нежные розовые губы сложились в узкую, полоску.
— Ты слушаешь?
Вверх по спине пополз жар. Он заставил себя уставиться на картину на стене. Безобидный пейзаж. Но он его не видел. Перед глазами стояла Чариз, какой он увидел ее, проснувшись: розовая, со слегка встрепанными после сна волосами.
— Конечно, слушаю.
Она хмыкнула, выражая сомнение. Он не мог сопротивляться желанию смотреть на нее. Но, поддавшись искушению, тут же об этом пожалел. Она стояла на коленях на кровати перед ним и была слишком доступна.
— Это важно, — сказала она.
— Что?
Она перестала улыбаться.
— Когда ты забываешься, то становишься свободным.
Гидеон нахмурился.
— Я никогда не забываюсь.
— Нет, забываешься. Ты забываешься, когда дерешься, забываешься во сне. Возможно, если бы ты сильно хотел, мог бы забыться в…
— В хорошем сексе? — закончил он за нее с сарказмом. В нем опять заговорило отчаяние. — В Лондоне кто только из врачей не ковырялся в моей голове. И ни один не предложил лечение сексом.
