Она едва отличала день от ночи. Гидеон освещал ее жизнь, словно солнце.
— Теперь ты владелица своего состояния.
Она не могла определить, что было в его тоне. Триумфа в нем она не чувствовала. Он снова поцеловал ее, на этот раз едва прикоснувшись к ее губам.
— Мы победили, Чариз.
Они обыграли ее сводных братьев. Она спасена. Чариз почувствовала облегчение. И страх того, что теперь, когда угроза миновала, между ней и Гидеоном все изменится.
Она заставила себя говорить, хотя знала, что ему не понравится то, что она скажет.
— Благодаря тебе. — Она судорожно сглотнула. — Я всем тебе обязана.
— Я не хочу твоей благодарности.
Выражение его лица стало жестче. Он сел прямо. И убрал руку, которой обнимал ее. Гидеон снова замкнулся в себе.
— Ну, что же. Моя благодарность с тобой. Навсегда.
Она собралась с духом. Она больше не желала делать вид, что не замечает темных омутов под безмятежной гладью.
— Я могу быть благодарной тебе и любить тебя. Одно другого не исключает.
Она не упоминала о своей любви к нему с того самого утра, когда он, одержимый похотью, набросился на нее.
Всегда, даже на пике сексуального наслаждения, Чариз не говорила ему о своей любви.
И то, что она поступала мудро, избегая признаний, стало совершенно очевидным. Он вскочил на ноги и посмотрел на нее с тревожной подозрительностью, которую, как она надеялась, она не увидит в нем больше никогда. В каверне, в громадной дыре в ее сердце, громким эхом отдавался печальный и скорбный звук колокола.
Этот колокол звонил по ней.
— Чариз, это наша последняя ночь на Джерси, — угрюмо сказал он, будто не слышал, что Чариз сказала. — Завтра мы уплываем в Пенрин.
Нет, нет, нет, нет.
— Мы уезжаем? — воскликнула Чариз.
Мрачное предчувствие охватило ее. Неужели эти дни на Джерси исчерпали отведенную ей судьбой толику радости? Гидеон улыбнулся:
— Все когда-нибудь кончается.
Она вскочила и отвернулась. Его попытка обратить все в шутку больно ранила ее. Он обращался с ней как с капризным ребенком.
Гидеон приблизился к ней и положил руку ей на предплечье. Она чувствовала рубцы на его ладони. Это прикосновение напомнило ей о его страданиях и о том, какой путь он прошел с тех пор, как они поженились.
Гидеон говорил ласково:
— Бояться нечего. Ты достигла совершеннолетия. Фаррелы не могут причинить тебе вреда. Мы свободны.
Он неправильно интерпретировал ее реакцию. Конечно же, угроза, исходившая от Феликса и Хьюберта, отравляла ей жизнь.
