Пленник ее сердца

– … ни даже герцогу, – закончила Полина.

– Это вы, миледи, выращивали цыплят на ферме? – недоверчиво спросил мальчишка, подозрительно поглядывая на ее шелковое отороченное кружевом платье.

– Я. И в детстве мне крепко доставалось, уж поверь. Но я своего не упустила, потому что поступала так, как советую тебе. И, как видишь, не пропала, а совсем наоборот. – Полина распрямилась и похлопала мальчика по плечу. – А скоро заживу еще лучше.

Опалив Гриффина гневным взглядом, Полина вышла из комнаты, а тот, словно послушный пес, поплелся следом.

Видит Бог, никому не удавалось до сих пор вить из него веревки… до нее.

Уже на выходе из здания Грифф не выдержал:

– Послушайте, по поводу сегодняшнего утра: я не цыпленок, не тиран и не чудовище, каким вы меня изображаете.

– Прошу вас, избавьте меня от ваших объяснений и тем более извинений: в противном случае мне придется извиняться перед вами за то, что ударила, а я, если честно, не испытываю по этому поводу ни малейших сожалений.

– Я не хотел задеть ваши чувства, мисс Симмз, но если вы действительно столь хрупки и ранимы, то не должны подпускать меня к себе на пушечный выстрел.

Я предупреждал вас, что вовсе не принц.

Полина расправила плечи, очевидно, приняв решение. Какое – оставалось лишь догадываться.

– Вы правы, предупреждали. И мне должно быть абсолютно все равно, что вы обо мне думаете и думаете ли вообще.

«Нет, – хотелось ему возразить, как бы ни было это глупо. – Я беру свои слова обратно. Тебе не должно быть все равно.

Пожалуйста, не пренебрегай мной».

Ему хотелось ей возразить, потому что решение было написано у нее на лице: он ей не нужен. Она намерена выполнить его условие, забрать свои деньги и уехать навсегда.

Но его это не устраивало: он хотел, чтобы она о нем думала, и не только на этой неделе – всегда.

Каким же он был негодяем, искушая ее всеми теми комплиментами, что она, возможно, надеялась услышать. Грифф вдруг увидел себя со стороны. Увидел самонадеянного эгоиста, рассчитывавшего на то, что она всю жизнь будет помнить его доброту, вспоминать своего добродетеля, красавца герцога, что вывез ее в столицу и кардинально изменил тем самым жизнь – к лучшему, разумеется.

И, пусть и не оправдал ожиданий матери, он мог бы утешать себя мыслью, что где-то в Суссексе, в глухой провинции, живет лавочница, которая его боготворит, которая верит, что сердце у него из чистого золота, пусть и прячется за личиной гордыни и греха.