Пленница судьбы

 — Что у тебя есть такого, чем ты могла бы покорить Париж? Какие таланты?

— Красота, — ответила за Мари Луиза и засмеялась.

— Красота — не талант.

— Почему нет? Только это опасный талант.

— Пожалуй, — согласилась Франсуаза, — особенно если ничего нет ни в кармане, ни за душой!

Мари ничего не сказала. Она знала, что рвалась! сюда не за нарядами, не за призрачной столичной роскошью: ей было тесно на острове. Но, как ни странно, здесь стало еще труднее, потому что, как выяснилось, в привычном, знакомом с детства мире было проще мыслить и легче дышать.

Наступила весна — дни стояли прозрачные, хотя еще холодные. На бирюзовом небе резко выделялись черные трубы и облезлые стены фабрики. И все же на душе стало веселее. По улицам неслись экипажи, кричали разносчики съестного, тепло и сладко пахло из ресторанов и кофеен, ярко сверкали окна в домах, и над людной улицей разливался звон колоколов. Дамы обновляли туалеты в соответствии с новой модой, и, казалось, весна разбудила не только солнце, но и улыбки.

Мари не спеша брела по улице. Она отпросилась после обеда, сказавшись больной, и взяла у Эжена немного денег, чтобы купить себе обувь: старые туфли совсем развалились. Хотя она была беременна не первый месяц, это было почти незаметно: так сильно она похудела и осунулась.

Отношения с Эженом были натянутыми. Он не представлял, как они смогут растить и содержать ребенка в эту пору.

Эжен понимал свою ошибку: он потянулся к Мари, внезапно блеснувшей на небосклоне его унылой жизни яркой звездой, и не рассчитал.

Однажды Мари сказала:

— Давай уедем! Куда угодно, хоть на край света, только подальше от этого места!

— Сначала ты просила увезти тебя с острова, что я и сделал, рискуя собой, а теперь требуешь, чтобы мы уехали из Парижа! Не многого ли ты хочешь? — В голосе Эжена звучало раздражение, а в глазах застыло сумрачное выражение.

В самом деле, там, на острове, в окружении пронзающей взор и сердце природы Мари казалась ему удивительной, яркой, неповторимой. А сейчас он видел перед собой усталую, измученную женщину, и это его злило. Она больше не была ни пылкой, ни чувственной, ни нежной. И он не знал, о чем с ней говорить.