Она смотрела на этих шумящих людей и видела: «Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти». Наверное, теперь так возвращаются с футбола. Особенно ей запомнился один красавец мещанин, чье «прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы», и ее тоже... Это был тот народ, ради которого боролась Фигнер. Перед лицом этой удручающей реальности нужно было продолжать свое дело. Фигнер металась по стране, собирала разрушенную репрессиями властей организацию.
Порой Вера будто просыпалась, революционная пелена спадала с ее глаз, и она с завистью смотрела на своих попутчиков — молодоженов, которые нежно и трогательно угощали друг друга пирожками из дорожной корзинки...
Ее схватили в Харькове — Фигнер сдал новый лидер «Народной воли» Сергей Дегаев, завербованной охранкой. Вообще только с помощью предательства можно было взять Веру. Все время ее будто берегла судьба: не раз и не два Фигнер уходила от ареста буквально за день, за час до появления полиции.
В Петербурге, ворвавшись в ее комнату, жандармы нашли самовар, из которого она пила чай на дорогу, еще горячим. И при этом, как пишет Тихомиров, у Фигнер было «полное отсутствие конспиративных способностей. Страстная, увлекающаяся, она не имела понятия об осторожности. Ее близким другом сделался Дегаев, который впоследствии выдал ее самым бессовестным образом». Действительно, приехав в Харьков, он встретился с ней и в разговоре выведал, что Фигнер выходит из дома в восемь утра и совсем не опасается ареста — здесь, мол, ее никто не знает, только разве вдруг ей навстречу попадется Меркулов — бывший член организации, запятнавший себя изменой еще в Петербурге.
Дегаев уехал, прошло несколько месяцев, и как-то в восемь утра Вера вышла из дома и вдруг увидела, что ей навстречу идет Меркулов...
А дальше был арест, многомесячное сидение в Петропавловской крепости, в мертвой тишине, редкие свидания с матерью, суровый суд и с 1884 года — бессрочная каторга в Шлиссельбурге.
Там Вера и ее товарищи продолжали свою борьбу. Раньше врагом было самодержавие, теперь — тюремщики. С годами узники все больше и больше расширяли свои права: прогулки, книги, общение, работа в мастерских, огороды, переписка. Все узники подчинялись Фигнер, ее называли «матерью-командиршей». Она казалась сделанной из стали — столь непреклонна была ее воля.
