Отложив в сторону шитье, княгиня уже не стала браться ни за что иное, а лишь глядела на закрытую дверь в томительном, мучительном ожидании да чутко прислушивалась к каждому шороху за стенами. Хоть и знала, что прислушиваться все впусте. Ярослав хозяином бесшумно ступал в своем тереме всюду, куда бы ни направился. Даже скрипящие, громкие половицы молчали под его сапогами. Звенислава отпустила теремную девку и насилу прогнала воительницу Чеславу. Никого не хотелось видеть, ни с кем не хотелось говорить. Все нутро сжималось в страхе, скручивалось в тугой комок наполненного ужасом ожидания.
Князь был в своем праве всяко наказать ее. Мог бы и убить, и никто слова бы ему не сказал. Ну, разве что Чеслава вступилась бы за нее теперь… Она вздрогнула, когда открылась дверь, и в горницу вошел Ярослав. Увидев ее, он нахмурился, и Звениславке захотелось сжаться до крошки от каравая на дубовом столе, исчезнуть тотчас из горницы, из терема, лишь бы не испытывать на себе этот взгляд, которым князь ломал мужей куда как сильнее, смелее ее.
⁃ Не спишь, — сказал он, и в ночной тишине его слова прозвучали особенно колко, почти враждебно. Ярослав расстегнул фибулу на левом плече и позволил княжьему плащу стечь с себя на дощатый пол. Он все делал будто бы через силу, словно каждое движение отзывалось в теле болью. Под плащом у него была теплая рубаха из шерсти. Звениславка сама ткала ее, сама вышивала красивый узор на вороте и рукавах. Она не знала, что сказать князю, да и стоит ли. Резким, рваным движением Ярослав дернул на вороте рубахи завязки и, стянув ее через голову, также уронил на пол.
Звенислава с трудом сглотнула, наблюдая, как муж подходит к ней с ожесточенным, суровым лицом. Князь сжал ее плечи и поднял с постели, поставив пред собой. Молча, не говоря ни слова, он снял с княгини верхнюю свиту, развязал пояс поневы, отбросил ее в сторону вместе с рубахой. Он дернул ленты на ее косах, и она почувствовала, как прядь за прядью расплетаются ее длинные волосы. Оставшись лишь в исподнем, Звенислава клацнула зубами, задрожала от холода и страха и безотчетно попыталась прикрыть руками грудь.
Но Ярослав резко одернул ее, отвел в стороны руки, сжав ей запястья. Хуже всего было его молчание. Звенислава пережила бы все, скажи он хоть слово! Но князь лишь выжигал ее нутро своим взглядом и ничего не говорил. Его прикосновения приносили с собой лишь холод; он был нарочито груб с ней — впервые на ее памяти. Доселе Звенислава не видела от него жестокости.
