Как тогда назвать меня, если ничему не внимаю и не делаю никаких полезных выводов? Лауреат Нобелевской премии в области идиотизма, не иначе. Один из тех редких счастливчиков, которые наступают на грабли с завидной частотой и даже умудряются получать извращенное удовольствие, просят подкладывать им свинью почаще да пожирнее.
Я терпеливо дождалась утра, не решаясь потревожить хрупкое благоволение к моей персоне, но при первой же удобной возможности понеслась в туалет, чтобы с дичайшим ужасом осознать — пять сотен пропали.
«Тебе п*здец, сейчас-то стопудово п*здец», — заржал внутренний голос.
Взбесилась, экстерном прошла все стадии отчаяния, а после успокоила себя, призвав на помощь здравый смысл.
В конце концов, это ничего не значит, никак не может быть использовано. Ну, написал номер телефона, ну, просил позвонить. Че дальше? Психически нестабильная переводчица реально зассала признаваться в ее рьяных домогательствах к ее скромной персоне, сунула записку куда попало, руководствуясь спонтанным порывом.
Забыла и вычеркнула. Нет улик, нет доказательств, нет преступления.
Однако загадочно исчезнувшая купюра выедала мой бедный мозг похлеще всех предыдущих событий с пропажей Стаса, долгом Вознесенскому и вихрем эмоций самой противоречивой направленности. Клянусь стерпеть любые катаклизмы за капельку определенности.
Я добросовестно обшарила все имеющиеся в наличии туалеты, хотя прекрасно помнила, в каком именно припрятала компромат. Обыскала каждый уголок, посмотрела за раковинами, унитазами, чуть ли в мусорные ведра не полезла.
Тщетно.
Приглядываюсь к слугам, сканирую Андрея на вшивость, строю логические цепочки.
— Кто? — шепчу дрожащим голосом.
Нет, не так. Слишком мало чувства.
— Кто?! — гневно и яростно, брызжа слюной. — Какая скотина подводит под монастырь? Узнаю — закопаю.
Впрочем, если фон Вейганд узнает раньше, закопают меня, точнее, погребут в стенах здешних подвалов, наполненных сплошной любовью и романтикой. Ножом пошинкуют, ремешками нарежут и пропустят через мясорубку.
О последствиях не хочется думать, даже краешком сознания не хочется представлять.
И я сочинила тысячи причин, рассудительных отмазок, начиная от сомнамбулического ухода в отказ «не было этого, не помню, не знаю», продолжая быковатым наездом «взяла, спрятала, не стреляться же теперь», и завершая слезоточивым «не знала, не могла подумать, боялась признаваться».
К тому же, факт принятия записки еще ничего не означает, равно как и ее сокрытие.
