Впускать в себя, наполняться им до предела, наслаждаться, погибать и воскресать в жестоких руках.
Фон Вейганд не реагирует, полностью погружен в дела, не проявляет ни малейшей заинтересованности.
Я не выдерживаю, делаю несколько решительных шагов, подхожу вплотную, немного помедлив, забираюсь на кровать. Сажусь прямо напротив него. Покорная, ведь снова на коленях, и дерзкая, ибо опять бросаю вызов.
Словно шпаги дуэлянтов, наши взгляды скрестились, зажигая пламя. Дикое и порочное, невозможное, не поддающееся контролю.
I bet (Готова поспорить): в этот момент мы чувствуем одно и то же. Жаждем, возбуждаясь все сильнее. Желаем схватить, подчинить, разорвать. Слиться воедино, погрузиться друг в друга, отдаться власти первобытных инстинктов, когда мощные толчки крови в покрытых испариной висках лишь подстегивают требовать большего, а мир вокруг обращается в пепел.
— Тебе следует вернуться в свою комнату, — фон Вейганд перестает печатать, чуть отклоняется назад, опираясь на ладони, а потом издевательски ухмыляется и вкрадчиво спрашивает: — Неужели настолько не терпится?
На моем теле живого места не осталось после минувшей ночи, болит там, где и признаться стыдно, поэтому логичнее просить отсрочку, а не продолжение банкета.
Тем более, по негласным правилам я гарантировано получаю время на восстановление. Меня не трахают до полного изнеможения, дают шанс прийти в норму и отдохнуть, дальше поцелуев и объятий никогда не заходим.
Но теперь все иначе. Изменилось неуловимо и навсегда.
Фон Вейганд прекрасно понимает, что происходит между нами. Сам добивался этого — захватить, переделать, подмять под себя целиком и полностью, оставить только частичную индивидуальность. Огранить в соответствии с личными предпочтениями. Дергая невидимые нити, управлять послушной марионеткой, периодически предоставляя ей иллюзию выбора.
— Если бы я делала то, что следует, никогда бы не оказалась здесь, — делаю ударение на последнем слове, и язвительно усмехаюсь: — Да, мне не терпится.
Ужасно соскучилась по твоему члену.
Темные глаза наполняются холодом, утратив насмешливые искры, а уголки губ, чуть дернувшись, опускаются вниз, придавая лицу недоброе выражение. Зверь готовится к прыжку. Хочет наслаждаться податливой плотью, врезаться глубже, срывая с истерзанных губ униженные мольбы и гортанные стоны.
Физически ощущаю, как его взгляд скользит по моему телу, останавливается на тяжело вздымающейся груди.
