— Что ты знаешь о Вальтере и Элизабет? — спрашиваю прямо.
Андрей хмурится.
Есть тайны, которые опасно выдавать.
Есть тайны, которые лучше не знать.
— Они познакомились в Париже, во время войны, — сухо отвечает мой сутенер.
— И все?
— Он влюбился в нее с первого взгляда, — судя по выражению лица, Андрей настолько далек от веры в данное заявление, что даже не может притвориться, будто не лжет. — Его чувства оказались куда сильнее идеологических убеждений. Он начал спасать евреев и участников Французского Сопротивления, оформлял для них новые документы, помогал им покинуть оккупированную территорию.
— Это правда? — голос звучит неожиданно хрипло.
— Это помогло ему избежать Нюрнберга.
Я зажигаю свечу, подношу измятое послание к пламени, смотрю, как легко вспыхивает бумага. Огонь подбирается к моим пальцам вплотную. А я ничего не ощущаю. Бросаю листок в самый последний момент. На стальном подносе остается лишь горсть пепла.
Я не хочу оставлять улик. Смахиваю пыль, стараюсь развеять, рассеять в воздухе.
Я уничтожаю следы преступления.
И вообще.
Пусть желание сбудется.
Отправляю волю в свободный полет.
Он любит меня.
Господи.
Пожалуйста.
Прошу.
Он.
Любит.
Меня.
Да будет так.
— Думаю, в этой истории существует много пробелов, — говорю я.
— Нас там не было, — отвечает Андрей. — Поэтому не нам судить.
— Верно, — согласно киваю.
Фон Вейганд не нацист. Психопат. Садист. Убийца. Но не нацист.
Одинаково толерантно относится ко всем жертвам. Издевается над всеми с одинаковой жестокостью.
Никакой дискриминации.
Сплошные плюсы, верно?
Люблю его.
Даже если он — нет.
Глава 22.4
Я просыпаюсь от толчка. Внутри. Не сразу понимаю, это просто удар моего собственного сердца. Застываю на границе сна и реальности. На грани мира теней. Напрасно стараюсь открыть глаза. Мои веки смертельно тяжелы.
Ангел-хранитель.
Где ты?"
"Помню, как сидела в кресле, укутавшись в мягкий плед, как наблюдала за окном лютую сентябрьскую метель. Помню, как представляла роман Вальтера и Элизабет.
В красках. Если они смогли, значит, у нас точно есть шанс. Если она простила ему перерезанные сухожилия родного сына. Вынесла, вытерпела, выстрадала. Одолела все преграды. Неужели я так просто сдамся? Неужели я не сумею?
Помню, как пила горячий чай. Непривычно горький. Будто из полыни. Помню, как думала о том, что даже самый ледяной на свете камень можно наполнить теплом. Нужно только крепче сжать его в окровавленных ладонях.
А потом…
Звон осколков.
