Вновь пачкаю безупречный фаянс.
— Кого ты трахаешь? — вопрошаю надрывно. — Кого?! Ту блондинистую стерву?
— Какую именно? — уточняет вкрадчиво.
— А сколько их? — чуть не шиплю. — Сколько?!"
"— Никого я не трахаю, — говорит фон Вейганд, для верности прибавляет практически по слогам: — Никого.
— Думаешь, реально куплюсь? — сокрушенно качаю головой. — Поведусь на очевидный бред?
Вот что за…
Только настроюсь на скандал и…
Новый приступ рвоты скручивает меня над унитазом.
— Неужели совсем не хочешь секса? — спрашиваю, откашлявшись и отдышавшись, гипнотизирую противника тяжелым взглядом.
— А ты хочешь? — враз возвращает вопрос.
Да. Конечно. Прямо тут и сейчас. Проблююсь — и порядок. Дай минуту.
Я готова. К бою. Ну почти.
— Хочу арбузик, — признаюсь честно.
— Будет тебе арбузик, — обещает с улыбкой.
— И фисташки, — добавляю поспешно.
— Тоже доставят, — легко принимает заказ.
— Взбитые сливки хочу! — зажигаюсь.
— Лично принесу, — охотно соглашается.
— Напомни, почему я орала на тебя секунду назад?
— Что? — брови вразлет, глаза горят искренним удивлением.
— Не припоминаю ничего подобного.
Идеальный мужчина.
Другого я бы и не выбрала.
— Алекс, — роняю тихо. — Но ты же любишь секс. Много секса. И так, и эдак. По-всякому. С огоньком. С извращениями. До обморока. Жестко. Грубо. Часто. Чтоб пробирало. А теперь вдруг такой долгий перерыв. Скажи. Я не обижусь. Наверное. Ну, очень постараюсь не обижаться. Просто будь честным. Тебе противно? Наблюдать меня в этом ужасном виде.
Толстую. Опухшую. Отекшую. Еще и рвота эта дурацкая.
Фон Вейганд усмехается. Криво. Скалится.
Издевается?
Замираю.
Дышу. Едва ли.
А он вдруг склоняется надо мной и впивается губами в губы. Дико. По-звериному. Весь воздух из легких крадет. И вмиг кислородом наполняет.
— Дура, — выдыхает прямо в рот. — Я люблю не секс. Тебя.
— Но…
— Мой сын как я, — хмыкает. — Не готов ни с кем свое делить. Разрешил нам немного отношения наладить, а потом четкую черту провел. Мое. Только мое. Никому не дозволяется трогать.
— Т-ты, — запинаюсь. — Серьезно? Веришь в это?
Выразительно чмокает в щеку и отстраняется.
— Звучит круто, — выдаю медленно, выдерживаю паузу. — Но мы же оба знаем, ты просто нашел красивое оправдание.
— Как скажешь.
— Даже спорить не станешь?
— Я подожду.
— Чего?
Шлепает по заднице так жестко, что даже тошнота отступает, откатывается назад, трусливо жмется в укромном углу.
— Ты же не хочешь…
Осекаюсь.
Горящий взгляд как приговор.
