Плохая

Я узнала о Его приезде случайно, спустившись на кухню к Шери, активно делающей какие-то приготовления- и явно не кулинарные. Когда увидела, как она разводит в большой пиале марганцовку и выкладывает на поднос кучу бинтов и ваты, сердце перестало биться.

Я не спрашивала, здесь ли он. Меня интересовало, как серьезно… Как серьезно он ранен…

— У себя? — спросила чуть слышно.

Бледная Шери кивнула. Я молча взяла поднос с приготовленными средствами и, не слушая ее возражений и окриков в спину о том, что он-де запретил говорить мне, что уже вернулся, пошла к лестнице, ведущей наверх, в его крыло…

Открыла дверь без стука и охнула, потому что зрелище предстало не для слабонервных.

Он сидел на стуле напротив зеркала, через которое смотрел на свое плечо и сам, с силой сжимая карандаш между зубами, пытался заштопать кровоточащую рану. Вся оголенная спина его сейчас являла собой сплошное сине-красное месиво.

Полоснул меня злобным взглядом. И в то же время, в нем проскользнуло какое-то едва уловимое отчаянное стеснение.

Словно бы он не хотел, чтобы я видела его в таком состоянии…

— Вон пошла, — сказал сквозь зубы, в очередной раз неуклюже-резко протыкая кожу и едва сдерживая стон агонии.

Я проигнорировала его слова. Решительно прошла внутрь. Поставила поднос на стол трюмо. Так же бесстрастно щедро смочила большой кусок марлевки марганцевым раствором. Подошла к нему вплотную, забрала из испачканных кровью рук иголку и, не церемонясь, промыла рану.

На удивление, он отдал мне предметы без возражений.

— Хочешь сказать, что приходилось штопать? — усмехнулся мрачно, выплюнув на пол карандаш.

— Приходилось, — ответила, выжимая еще один щедрый поток марганца на рану, — старые носки… Но думаю, что разница небольшая.

Он усмехнулся, шикнув от новой волны боли. Рана пока была открытой и воспаленной. Такие, конечно, будут болеть от любой манипуляции. Я ему врала. Штопать приходилось- был у меня один богатый и сумасшедший боец без правил. Кавказец. Совершенно отмороженный на голову. Во всех смыслах… Не переносил врачей с детства.

Но после боев часто был похож на кусок отбивной. Получал удовольствие от того, что я его приводила в порядок сама, а потом… Ладно, без подробностей…

— В обморок не упадешь? — смотрит оценивающе, но словно бы немного расслабившись, отпустив ситуацию.

— Упаду- подхватишь, — говорю снова со свойственной мне иронией, возвращению которой спустя столько дней внутреннего душевного шторма несказанно рада.

Спустя полчаса дело сделано.