Сыплет снег, укутывает еловые лапы в белое пушистое покрывало. Уютно звенит посуда. И тут до меня, наконец, доходит, что не так: отражающаяся в окне картинка словно из чужой, гораздо более счастливой жизни. Олицетворение моих несбывшихся чаяний и надежд. Обычных, не особенно-то и затейливых. А вот ведь – один хрен, проёбанных…
– Ничего особенного… – тихо замечает Вера. – Ограниченный выбор продуктов в холодильнике не дал мне замахнуться на блюда высокой кухни, – вносит нотку юмора.
– Спасибо. Ты могла бы и этого не делать.
– Тогда бы Максу опять пришлось есть лапшу.
Сажусь во главе стола. Смотрю из-под насупленных бровей. Осуждать легко. Но она вроде и не осуждает. Поначалу воинственно нахохливается, да. Но тут же сдувается.
– Да вы не думайте, Ефрем Харитоныч. Я-то знаю, что одному со всем справиться сложно, – вздыхает она и садится за стол, поджав под себя ногу. Но тут же, видно, решив, что это слишком фривольная для посиделок с едва знакомым человеком поза, садится нормально. Шикарная грудь под тоненьким свитерком мягко колышется.
Природа Веру наградила щедро. И я плыву, плыву без весел, хотя и понимаю, что скорей всего, на то и был расчет.
– Ты вроде не одна?
Веру мое замечание явно смущает. Она вскакивает и, не желая обсуждать мужа, резко меняет тему:
– Подложу еще булочек. Мы такие тоже покупаем, кстати. Обычно дети не любят чеснок, а Юлька уплетает их за обе щеки. Да, Юль?
Мелкая улыбается, демонстрируя маленькие острые зубки. Соглашаясь, трясет беличьими хвостами. Я, невольно усмехнувшись, отправляю в рот первую ложку густого… нечто.
Это вкусно, как бы уничижительно Вера не отзывалась о своей готовке. С аппетитом жую и, не сводя с нее взгляда, перебираю в уме имена тех, кто знал, что Макс сегодня отправится на медосмотр. Список выходит не таким уж и маленьким, а я, несмотря на то, что мозги чуть оплавились всякой сентиментальной бредятиной, все так же не исключаю, что ее и тут подослали.
– Что вы делали в поликлинике?
Вера встряхивается, выныривая из каких-то своих мыслей, но с ответом ее опережает дочь:
– Вот! – сообщает она, задирая трикотажную кофточку с розовым зайцем на кармашке.
– Прививку. Было страшно больно, но я вообще не плакала. А вот Макс…
– Макс не плакал тоже! – бурчит сын.
– А сбежал чего?
– Орали.
Ясно. Сын на секунду поднимает взгляд. Я коротко киваю. Так мы с ним и общаемся. Макс может сказать, вот как сейчас, одно лишь слово, а я слету подхватываю контекст. В этом нет ничего сверхъестественного.
