Почти 15 лет

— Тебе, — усмехнулся Лев, снова отпивая из стакана. — А мне с собой хуже, когда я трезвый.

Тахир вздохнул, опустил взгляд — вроде как на ремень, а не от неловкости — но спросил очень неловко:

— Нет! Я имел в виду… Может, завтра сходим погулять?

Тахир нервно заткнул рубашку за пояс и буркнул:

Когда он уходил, Лев перешёл на русский, сказал ему вслед: «Гуляй». Надеялся, что Тахир не поймёт. И в то же время хотел, чтобы он понял.

На завтра у него были другие планы.

Одевшись, он собрал пустые бутылки и поставил их на кухне возле мусорного ведра.

Мимоходом насыпал корм в собачью миску и потрепал Сэм за ухом.

— Надеюсь, ты никому не расскажешь обо всём этом…

Когда приходил Тахир, Лев запирал спальню и не позволял собаке зайти внутрь. Ему почему-то казалось, что она всё поймёт: поймёт, что он привел в свою постель чужого человека, и будет лаять, и осуждать, и смотреть неотрывно своими грустными собачьими глазами. Он не был готов столкнуться с осуждением.

Следующим днём, после работы, он зашёл к Антонине Андреевне.

Так теперь повелось: он предлагал помощь — что-нибудь подкрутить, прибить или починить — она отказывалась, он настаивал, она соглашалась, он приходил вместе с Сэм (они со Славиной мамой привязались друг к другу), и, пока женщины обнимались на диване, он оказывал услуги плотника и электрика, потом Антонина Андреевна его кормила (в какой-то момент Лев поймал себя на том, что ест только у неё — раз в день или даже в два дня, а остальное время — пьет), а за обедом они, как правило, разговаривали о Славе.

Лев жил этими моментами: когда можно будет о нём послушать. Что угодно. Любую ерунду, любую сюсипусичную историю о первых шагах, любую мамскую хрень про ветрянку — он хотел все эти истории.

Иногда Антонину Андреевну по-старушечьи переклинивало и вместо Славы она начинала говорить о Мики — каким был он, каким были его первые слова, как смешно торчали его волосы по сторонам. Лев об этом тоже терпеливо слушал, напоминая себе: «Это мой ребёнок.

Это тоже важно», но сам ждал любой возможности соскочить с темы и снова что-нибудь спросить о Славе.

Он презирал себе за это. Он презирал себя, когда, отвечая на Микины звонки, надеялся, что сын будет не один, что вместе с ним на экране появится Слава (с тех пор, как Ваня очнулся и начал восстанавливаться, их звонки тет-а-тет почти прекратились). Мики всегда был один. Лев всегда испытывал гадкое разочарование — в первую очередь, в самом себе.