Почти 15 лет

Ну почему, почему он такой зацикленный на нём?! Он бы тоже хотел так уметь, чтобы дети всегда на первом месте, он даже научился говорить им об этом, говорить: «Я люблю тебя больше всех на свете», а на самом деле: «…после Славы». Больше всех на свете, но после Славы.

В тот день Антонина Андреевна говорила о себе. Лев нетерпеливо дергал ногой под столом.

Она говорила о войне. Говорила, что родилась в разгар войны: когда мама ходила беременной, отец сидел в фашистком плену, а когда война закончилась, отца снова забрали в лагерь, только уже в «свой» — как врага народа.

Говорила, говорила и говорила… Как впервые увидела папу в шесть лет, как он не любил рассказывать о войне, как единственное воспоминание, которым он поделился — трупы, пластами сложенные друг на дружке.

Лев перебил её. Возможно, некрасиво, жестоко, неуместно, но вполне искренне:

— Вы этого хотели для Славы?

Это не было попыткой увильнуть от темы. Вопрос возник по-настоящему.

— В смысле? — удивилась она.

— Когда вы ему сказали, что лучше бы была война, и он там умер, вы имели в виду именно это? Трупы, сложенные пластами?

Он оскорбился за Славу, когда услышал об этом впервые.

И был оскорблен до сих пор.

Антонина Андреевна подняла на него влажные глаза. Льву сделалось не по себе. Он думал, она сейчас расплачется, но она негромко проговорила:

— Это жестокие слова.

— Какие? — уточнил он, стараясь держаться отстраненно. — Ваши?

Он повел плечом. Мол, может быть. Он о них не пожалел, даже если бы пришлось смотреть, как она плачет.

— Вы его предали, — прошептал он.

— Но ты же здесь. А он там.

— И что? Вы даже не знаете, как всё было, что он сказал мне…

Она спокойно перебила его:

— Но я знаю, что, когда Ваня лежал в коме, ты был здесь, а он — там. Ты сам это рассказал.

— Вы не понимаете, он сказал, что не любит меня, что я не нужен там, так какой смысл был…

— Какой смысл был оставаться со своим ребёнком? — усмехнулась она.

— Я был там не нужен…

— Ему, — ответил он, имея в виду Славу.

Она сразу поняла, что он о Славе.

— Не знаю. Ребёнок был в коме. Не разговаривал.

— К чему вы это спрашиваете?

Они замолчали. Лев попробовал остывший час на вкус — тот стал противно-холодным, прямо как всё вокруг. Весь их разговор. И эта кухня с выцветшими лилиями на стенах.

— Я вижу, что ты алкоголик, — неожиданно выдала она.

В нём тут же проснулась новая готовность спорить:

Лев поразился, как она умеет оборвать его этим спокойным старушечьим голоском, и стушевался.