Но выбросить руки не поднимаются – Муся его обожала, уверяя, что он настоящий, туркменский, ручной работы XIX века. Смешно. Наверняка подделка, настоящих года не берут, он где-то читал. Пусть лежит. Тем более при всем прочем интерьере он вида точно не портит.
Из старого, нагло и жалобно дребезжащего «ЗИЛа» он достал бутылку вина и кусок сыра – все, что у него было. Нарезал сыр красиво – самому понравилось. Разлил по стаканам вино и – милости просим!"
"Вздрогнув, Аля подняла голову и жалобно улыбнулась.
«Как овца на заклание, честное слово! – с раздражением подумал он.
– А ведь взрослая баба».
Опьянела она моментально, после пары первых глотков.
Максим открыл окно – дым от камина все еще витал под потолком.
Смущенно извиняясь, Аля объяснила, что пьянеет моментально. Видимо, у нее, как у северных народов, нет какого-то фермента, расщепляющего алкоголь. Да и воздух, наверное. Она осторожно зевнула.
Максим принес из шкафа белье – завалялся чистый комплект, – расстелил его на диване.
– Ложись, чукча, поспи!
Покачиваясь, Аля доплелась до дивана.
– А ты?
– Ну я же не чукча! – рассмеялся он.
– А мне будет холодно! – Она кивнула на раскрытое окно.
Честно говоря, он немного оторопел. Черт их поймешь, этих баб! Вроде и опыт нехилый, было их до черта, а все равно не поймешь. Вот эта, например. С виду монашка. Сразу пьянеет, зевает, глазками в пол, ручки на коленках. А вот же! Ей, видите ли, холодно будет. Намек?
Отказывать женщине – последнее дело. Да и не девочка, знала, чем дело обычно кончается.
Он стал раздеваться. Аля покраснела и отвела глаза.
Максиму снова стало смешно – и чего строит из себя? Странная, правда.
Она легла в белье – лифчике и трусиках. Да уж… Прикидывается?
Он осторожно лег с краю. Обнял ее и увидел ее глаза – огромные, с расширенными зрачками, какие-то безумные, отчаянные, диковатые. Перепуганные до смерти.
Ничего он не понял, ничего! Успел только подумать: «Бабы эти… Не зря губят людей. Вон какие самцы на этом деле горят! Президенты!» Вспомнился удалой красавчик Кеннеди с самой известной блондинкой мира.
И все, больше ни одной мысли. Потому что все было… необычно, что ли? Непривычно. Не так, как всегда. И ее отчаянная, пугающая страсть, даже ярость, и ее нежность, затопившая его. И ее полубезумные слова, которые он не очень-то понял, расслышал. Не переспрашивать же! И руки, обвивающие его тело, – слабые, но цепкие. И нежные-нежные… Растерянные и при этом умелые.
