Провела пальцами по волосам, по носу, бровям, скулам и подбородку. Потом провела пальцем по холодным, плотно сжатым и белым губам.
Все было чужим. Не его. Это был не Максим, не ее любимый. Это был другой человек, незнакомый.
Аля отошла на шаг от гроба.
По залу прошелестел шепот:
– Не попрощалась, не поцеловала."
"«Я попрощалась, – хотелось ответить ей. – Только с кем? Это не он. Не мой муж. И целовать его я не хочу».
К гробу подвели Аллу. Последнее, что увидела Аля, – как, заголосив, свекровь упала на гроб.
Ухоженное Ваганьковское, где хоронили Максима, было чистым, вылизанным.
Аля вдруг вспомнила деревенское кладбище, где лежали мама и баба Липа. И тут ее прорвало. Плакала она громко, навзрыд, не стесняясь и не думая ни о ком.
Поминки справляли в ресторане. Увидев накрытый стол, публика оживилась и бесцеремонно принялась рассаживаться. Аля смотрела на тарелки с салатами, блюда со стопками блинов, красную икру в прозрачных вазочках, мясную нарезку, рыбные тарелки, и ее затошнило.
Но делать было нечего.
Пришлось остаться. За столом оживленно болтали и с удовольствием ели.
– Поешь, Майечка! Дома-то у нас ничего…
– Не могу, никогда не могла жрать на поминках.
– Обычай такой, – вздохнула Аля. – А может, и правильно. Жизнь продолжается…
Время от времени люди неохотно вставали и пытались произнести речи. Аля уловила одно – Максима никто не нахваливал, никто не говорил того, что обычно говорят на поминках: «Он был замечательным человеком, прекрасным внуком и отличным сыном, чудесным специалистом и фанатом своего дела, прекрасным мужем и отцом».
Ничего этого не было. Только короткие, рубленые, сухие, похожие друг на друга фразы: «Ушел молодым, слишком рано». Ну и советы родне постараться держаться. Ни одного хорошего, доброго, теплого слова. Выходит, никто, кроме нее, его не знал? Так и не узнал? Даже собственная мать? И Аля встала. Майка, испуганно хлопая глазами, смотрела на нее и не отпускала ее руку.
Аля слабо ей улыбнулась:
– Все хорошо, не волнуйся. – И руку вынула.
Голос дрожал, был слабым, почти еле слышным. Дрожали и руки, холодные и влажные. Да и ноги – еле держали, схватилась за спинку стула.
– Я, – начала она, – попрошу вас отложить вилки и ножи. И помолчать.
Все тут же остановились и, переглядываясь друг с другом, замолчали.
– Спасибо, – сказала Аля. – Здесь никто – никто! – голос ее чуть окреп, – не сказал ни одного доброго слова про моего мужа. Ну бог вам судья. Скажу я, его жена. То есть, – она запнулась, – вдова.
