Его взгляд приобретает особую внимательность, словно отец отбросил шутки и вот так, на глаз, пытается определить, как у меня дела.
Ауру, которую я вокруг себя создаю, никак не назвать безмятежной. Я тешила себя надеждой, что это понятно только мне одной, но в попытке дотянуться до солонки я чуть не переворачиваю чайную чашку, которая подвернулась под руку, и это демонстрация того, что из рук у меня все валится.
Как давно я не была такой?
Взбудораженной, влюбленной…
В отличие от тех чувств, которые жили во мне последние семь лет, эти невесомые.
Чувства к Балашову всегда были сродни легкой тяжести в груди. Она могла отступать в минуты счастья, но потом возвращалась. И все равно я была счастлива, в этом он оказался прав. И, несмотря ни на что, безмятежна в той иллюзии безопасности, которую Вадим создавал.
Теперь же я ни черта не безмятежна. Невесомая или нет, моя влюбленность в каждой клетке создает то крошечный вакуум, то такой же крошечный фейерверк.
— Черт… — шикаю, принимаясь промакивать салфеткой расплескавшийся чай.
— Оставь… — мягко говорит папа. — Давай я…
Я убираю от стола руки, чтобы не наворотить еще больше. Откинувшись на спинку глубокого мягкого кресла, скрещиваю их на груди и смотрю в окно.
— Как дела у моей девочки? — слышу я.
Вдохнув, я приукрашиваю действительность:
— У нее все хорошо.
— Я рад. После зимы — весна, помнишь ведь?
— И после заката — рассвет, — киваю я.
— Именно. Ты все сама знаешь, родная. Все будет хорошо, а если не все хорошо, значит, это еще не конец.
Улыбнувшись, я смотрю на него.
Он тоже улыбается, отпивая чай.
— Спасибо, — благодарю я отца. — Теперь я спокойна.
— Не за что. Я кое-что в жизни понимаю.
Мы болтаем о глупостях все время, пока едим. Я бы могла сказать, что благодаря этому в моей голове хоть на минуту стало пусто, но, к сожалению, нет.
Я наполнена невесомой тревогой, фейерверками под кожей. Тело слушается, но все равно живет своей жизнью. Ноет от тяжести в мышцах, но эта тяжесть восхитительно приятная.
Она мой секрет, как и то, что две ночи я провела не дома.
Я вернулась домой в восемь утра, и да, я осталась на ночь у Алиева.
Как выяснилось, нам не сложно делить постель, даже когда близость превращается в состязание. В настоящую битву. Близости острее в моей жизни не было. Такой раскрепощенной, бесстыжей… никогда.
Даже колючее облако, которым над нами повисла поднятая мной тема, не помешало упрямо узнавать друг друга до чертовых бесстыжих мелочей.
