- А ты как будто сможешь? Что можешь дать ты, пап?
Повисает молчание, а я точно перестаю дышать. Они что, делят меня? На полном серьезе сейчас решают, кому я достанусь?
— Вот видишь! - подросток подтверждает свои слова.
— Вижу, что тебе пора домой, - спокойно отвечает Абрамов-старший. Наверное, ему стоит особенных усилий взять ярость под контроль. Не выплеснуть ее, обдав всех и каждого.
— Я к тебе не вернусь, - отзывается подросток. - Бабушка говорит, ты ломаешь все, к чему прикасаешься. И ее ты сломал.
— Тимур Александрович, — женский голос, неожиданно прервавший разговор, не кажется мне знакомым.
- Вас Анна Юрьевна зовет.
Оба Абрамовых замолкают.
— Сейчас, - отзывается мужчина.
Слышится возня, а затем удаляющиеся шаги Тимура.
Никита остается. Чувствую его присутствие. Движение.
Надеюсь, я выгляжу сейчас прилично, и мой внешний вид не дает поводов для фантазий подростка.
— Поправляйтесь, короче, - в итоге выдыхает он, спустя какое-то время.
Мысленно выдыхаю вместе с ним. На головную боль, что постепенно начала обрушиваться на меня с приходом сознания, навалилось еще чувство огромной ответственности.
Понимаю, что Никита просто переживет это, перерастет. Поймет постепенно, что это гормоны затуманили сознание. Но сейчас, на этом этапе, мне трудно быть предметом его воздыхания.
Особенно после того, как его отец поимел меня в туалете.
Да, именно поимел. Грязно. Жестко. И это я отчетливо запомнила.
А, самое главное, что одержимость, зародившаяся во мне в тот момент, не давала отчет ничему.
Вообще ничему. Морок на сознании был таким вязким, что я с трудом могла отделить хорошее от плохого. Да я в принципе не хотела отделять. Только падать все ниже. Закапываться глубже.
Позволять больше.
В желании разрядки я стала шлюхой для него. Грязной дешевкой, позволяющей всякое. Разве можно уважать себя после такого? Безболезненно примириться с сутью, рождающейся внутри меня от желания близости с этим человеком?
Нет. Ни одна нормальная женщина не примирится! Не примет этой низости.
Не простит себя.
А если и сможет, значит, не такая уж она и нормальная.
Могу ли я вообще считать себя нормальной после всего?
Могу ли рассчитывать на обычную жизнь?
Быть может, это мой удел? Грязно трахаться в туалете?
Что, если Абрамов прав, и я всего лишь озабоченная кошка, жаждущая его член?
Никита стоит в палате еще какое-то время, а затем уходит.
Только тогда позволяю себе, наконец, открыть глаза. Яркий свет слепит и режет.
