«Грузиновъ», — сказалъ онъ вполголоса, какъ будто сообщая тайну.
«Надолго пріѣхали?» — спросила Валентина Львовна съ улыбкой и быстро натянула яркую, съ пушкомъ, губу на большіе розовые зубы. «Вообще — да, — сказалъ Мартынъ. — Только вотъ съѣзжу по дѣламъ въ Берлинъ, а потомъ вернусь». «Мартынъ... Сергѣевичъ?» — тихо справился Грузиновъ и, на утвердительный отвѣтъ Мартына прикрылъ вѣки и повторилъ его имя-отчество еще разъ про себя. «А знаете, вы»... — проговорила Валентина Львовна и сдѣлала вазообразный жестъ своими дивными руками.
«Еще бы, — отвѣтилъ Мартынъ. — Я батрачилъ на югѣ Франціи. Тамъ такъ спокойно живется, что нельзя не поправиться». Грузиновъ двумя пальцами потрогалъ себя за углы рта, и при этомъ его добротное, чистое, моложавое лицо со сливочнымъ оттѣнкомъ на щекахъ, изъ которыхъ, казалось, можно было сдѣлать тянушки, приняло немного бабье выраженіе. «Да, вспомнилъ, — сказалъ онъ. — Его зовутъ Кругловъ, и онъ женатъ на турчанкѣ», — («ахъ, садитесь», — вскользь произнесла Валентина Львовна и двумя толчками отодвинула вбокъ свое мягкое, очень надушенное тѣло, — чтобы дать Мартыну мѣсто на скамейкѣ) — «у него какъ разъ заимка на югѣ Франціи, — развилъ свою мысль Грузиновъ, — и, кажется, онъ поставляетъ въ городъ жасминъ.
Вы въ какихъ же мѣстахъ были, — тоже въ духодѣльныхъ?» Мартынъ сказалъ. «Во-во, — подхватилъ Грузиновъ, — гдѣ-то тамъ по близости.
А, можетъ быть, и не тамъ. Вы что, учитесь въ берлинскомъ университетѣ?» «Нѣтъ, я кончилъ въ Кембриджѣ». «Весьма любопытно, — вѣско сказалъ Грузиновъ. — Тамъ еще сохранились римскіе водопроводы, — продолжалъ онъ, обратившись къ женѣ. — Представь себѣ, голубка, этихъ римлянъ, которые вдалекѣ отъ родины устраиваются на чужой землѣ, — и замѣть: хорошо, удобно, по-барски». Мартынъ никакихъ особенныхъ водопроводовъ въ Кембриджѣ не видалъ, но все же счелъ нужнымъ закивать.
Какъ всегда въ присутствіи людей замѣчательныхъ, съ необыкновеннымъ прошлымъ, онъ испытывалъ пріятное волненіе и уже рѣшалъ про себя, какъ лучше всего воспользоваться новымъ знакомствомъ. Оказалось однако, что Юрія Тимофеевича Грузинова не такъ-то легко привести въ благое состояніе духа, когда человѣкъ вылѣзаетъ изъ себя, какъ изъ норы, и усаживается нагишомъ на солнцѣ. Юрій Тимофеевичъ не желалъ вылѣзать.
