Она отступила и съ улыбкой замахала рукой, и, шурша по грязи, черный автомобиль скрылся за еловой просадью.
Ночь въ вагонѣ, — въ укачливомъ вагонѣ темно-дикаго цвѣта, — длилась безъ конца: мгновеніями Мартынъ проваливался въ сонъ и, содрогнувшись, просыпался, и опять катился внизъ — словно съ американскихъ горъ, и опять взлеталъ, и среди глухого стука колесъ улавливалъ дыханіе пассажира на нижней койкѣ, равномѣрный храпъ, какъ бы участвующій въ общемъ движеніи поѣзда.
Задолго до пріѣзда, пока всѣ еще въ вагонѣ спали, Мартынъ спустился со своей вышки и, захвативъ съ собой губку, мыло, полотенце и складной табъ въ непромокаемомъ чехлѣ, прошелъ въ уборную.
Тамъ, предварительно распластавъ на полу листы купленнаго въ Лозаннѣ «Таймза», онъ выправилъ валкіе края резиновой ванны и, скинувъ пижаму, облѣпилъ мыльной пѣной все свое крѣпкое, темное отъ загара тѣло. Было тѣсновато, сильно качало, чувствовалась какая-то сквозная близость бѣгущихъ рельсъ, была опасность ненарокомъ коснуться стѣнки; но Мартынъ не могъ обойтись безъ утренней ванны, видя въ этомъ своего рода героическую оборону: такъ отбивается упорная атака земли, наступающей едва замѣтнымъ слоемъ пыли, точно ей не терпится — до сроку — завладѣть человѣкомъ.
Послѣ ванны, какъ бы дурно онъ ни спалъ, Мартынъ проникался благодатной бодростью. Въ такія минуты мысль о смерти, о томъ, что когда-нибудь — и, можетъ быть, — какъ знать? — скоро — придется сдаться и продѣлать то, что продѣлали билліоны, трилліоны людей, эта мысль о неминуемой, общедоступной смерти, едва волновала его, и только постепенно къ вечеру она входила въ силу и къ ночи раздувалась иногда до чудовищныхъ размѣровъ.
Мартыну казалось, что въ обычаѣ казнить на разсвѣтѣ есть милосердіе: дай Богъ, чтобы это случилось утромъ, когда человѣкъ владѣетъ собой, — покашливаетъ, улыбается и вотъ — сталъ и раскинулъ руки.
Выйдя на дебаркадеръ Ангальтскаго вокзала, онъ съ наслажденіемъ вдохнулъ дымно-холодный утренній воздухъ.
Вдали, съ той стороны, откуда пришелъ поѣздъ, видно было въ пролетѣ желѣзно-стекляннаго свода чистое, блѣдно-голубое небо, блескъ рельсъ, и, по сравненію съ этой свѣтлостью, здѣсь, подъ сводомъ, было темновато. Онъ прошелъ мимо тусклыхъ вагоновъ, мимо громаднаго, шипящяго, потнаго паровоза, и, отдавъ билетъ въ человѣческую руку контрольной будки, спустился по ступенямъ и вышелъ на улицу.
