Въ голубомъ коридорѣ было очень пріятно примоститься на откидномъ сидѣніи у окна, и мимоходомъ погладилъ Мартына по головѣ толстый зобатый проводникъ въ шоколадномъ мундирѣ. За окномъ тянулись бѣлыя поля, кое-гдѣ надъ снѣгомъ торчали ветлы; у шлагбаума стояла женщина въ валенкахъ, съ зеленымъ флагомъ въ рукѣ; мужикъ, соскочивъ съ дровней, закрывалъ рукавицами глаза пятившейся лошаденкѣ. А ночью было нѣчто особенное: мимо чернаго зеркальнаго стекла пролетали тысячи искръ огненнымъ стрѣльчатымъ росчеркомъ.
Вотъ съ того года Мартынъ страстно полюбилъ поѣзда, путешествія, дальніе огни и раздирающіе вопли паровозовъ въ темнотѣ ночи, и яркіе паноптикумы мгновенныхъ полустанковъ, съ людьми, которыхъ не увидишь больше никогда. Медленный отвалъ, скрежетъ рулевой цѣпи, нутряная дрожь канадскаго грузового парохода, на которомъ онъ съ матерью весной девятнадцатаго года покинулъ Крымъ, ненастное море и косо хлещущій дождь — не столь располагали къ дорожному волненію, какъ экспрессъ, и только очень постепенно Мартынъ проникся этимъ новымъ очарованіемъ.
Въ макинтошѣ, въ черно-бѣломъ шарфѣ вокругъ шеи, всюду сопровождаемая, пока его не одолѣло море, блѣднымъ мужемъ, растрепанная молодая дама, дуя на волосы, щекотавшіе ей лицо, расхаживала по палубѣ, и въ ея фигурѣ, въ летающемъ шарфѣ, Мартынъ почуялъ все то драгоцѣнное, дорожное, чѣмъ нѣкогда его плѣняли клѣтчатая кепка и замшевыя перчатки, надѣваемыя отцомъ въ вагонѣ, или крокодиловой кожи сумка на ремешкѣ черезъ плечо у дѣвочки-француженки, съ которой было такъ весело рыскать по длинному коридору экспресса, вправленному въ летучій ландшафтъ.
Одна только эта молодая дама выглядѣла примѣрной путешественницей, — не то, что остальные люди, которыхъ согласился взять на бортъ, чтобы не возвращаться порожнякомъ, капитанъ этого легкомысленно зафрахтованнаго судна, не нашедшаго въ одичаломъ Крыму товара. Несмотря на обиліе багажа, безобразнаго, спѣшно собраннаго, съ веревками вмѣсто ремней, было почему-то впечатлѣніе, что всѣ эти люди уѣзжаютъ налегкѣ, случайно; формула дальнихъ странствій не могла вмѣститъ ихъ растерянность и уныніе, — они словно бѣжали отъ смертельной опасности.
Мартына какъ-то мало тревожило, что оно такъ и есть, что вонъ тотъ спекулянтъ съ пепельнымъ лицомъ и съ каратами въ натѣльномъ поясѣ, останься онъ на берегу, былъ бы и впрямь убитъ первымъ же красноармейцемъ, лакомымъ до алмазныхъ потроховъ.
