И берегъ Россіи, отступившій въ дождевую муть, такъ сдержанно, такъ просто, безъ единаго знака, который бы намекалъ на сверхъестественную продолжительность разлуки, Мартынъ проводилъ почти равнодушнымъ взглядомъ, и, только когда все исчезло въ туманѣ, онъ вдругъ съ жадностью вспомнилъ Адреизъ, кипарисы, добродушный домъ, жители котораго отвѣчали на удивленные вопросы неусидчивыхъ сосѣдей: «Да гдѣ жъ намъ жить, какъ не въ Крыму?» И воспоминаніе о Лидѣ окрашено было иначе, чѣмъ тогдашнія, дѣйствительныя ихъ отношенія: онъ вспоминалъ, какъ однажды, когда она жаловалась на комариный укусъ и чесала покраснѣвшее сквозь загаръ мѣсто на икрѣ, онъ хотѣлъ показать ей, какъ нужно сдѣлать ногтемъ крестъ на вздутіи отъ укуса, а она его ударила по кисти, ни съ того, ни съ сего.
И прощальное посѣщеніе онъ вспомнилъ, — когда они оба не знали, о чемъ говорить, и почему-то все говорили о Колѣ, ушедшемъ въ Ялту за покупками, и какое это было облегченіе, когда онъ наконецъ пришелъ.
Длинное, нѣжное лицо Лиды, въ которомъ было что-то ланье, теперь являлось Мартыну съ нѣкоторой назойливостью. И, лежа на кушеткѣ подъ тикающими часами въ каютѣ капитана, съ которымъ онъ очень подружился, или въ благоговѣйномъ молчаніи раздѣляя вахту перваго помощника, оспой выщербленнаго канадца, говорившаго рѣдко и съ особеннымъ жеваннымъ произношеніемъ, но обдавшаго сердце Мартына таинственнымъ холодкомъ, когда онъ однажды ему сообщилъ, что старые моряки на покоѣ все равно никогда не садятся, внуки сидятъ, а дѣдъ ходитъ, море остается въ ногахъ, — привыкая ко всему этому морскому новоселью, къ маслянистымъ запахамъ, къ качкѣ, къ разнообразнымъ страннымъ сортамъ хлѣба, изъ которыхъ одинъ былъ вродѣ просфоры, Мартынъ все увѣрялъ себя, что онъ пустился въ странствіе съ горя, отпѣваетъ несчастную любовь, но что, глядя на его спокойное, уже обвѣтренное лицо, никто не угадаетъ его переживаній.
Возникали таинственные, замѣчательные люди: былъ канадецъ, зафрахтовавшій судно, угрюмый пуританинъ, чей макинтошъ висѣлъ въ капитанской, безнадежно испорченной уборной маяча прямо надъ доской; былъ второй помощникъ, по фамиліи Паткинъ, еврей родомъ изъ Одессы, смутно вспоминавшій сквозь американскую рѣчь очертанія русскихъ словъ; а среди матросовъ былъ одинъ Сильвіо, американскій испанецъ, ходившій всегда босикомъ и носившій при себѣ кинжалъ.
