Раздѣваясь, Черносвитовъ вяло почесывался, во все нёбо зѣвалъ; затѣмъ, поставивъ громадную, босую ногу на край стула и запустивъ пятерню въ волосы, замиралъ въ этой неудобной позѣ, — послѣ чего медленно приходилъ опять въ движеніе, заводилъ часы, ложился, долго, съ кряхтѣніемъ, уминалъ тѣломъ матрацъ. Черезъ нѣкоторое время, уже въ темнотѣ, раздавался его голосъ, всегда одна и та же фраза: «Главное, молодой человѣкъ, прошу васъ не портить воздухъ». Бреясь по утрамъ, онъ неизмѣнно говорилъ: «Мазь для лица Прыщеморъ.
Въ вашемъ возрастѣ необходимо». Одѣваясь, выбирая изъ носковъ предпочтительно тѣ, въ коихъ дырка приходилась не на пятку, а на большой палецъ, — залогъ невидимости, — онъ восклицалъ: «Эхъ, были когда-то и мы рысаками», и посвистывалъ сквозь зубы. Все это было очень однообразно и несмѣшно. Мартынъ вѣжливо улыбался.
Нѣкоторымъ утѣшеніемъ, однако, служило сознаніе риска. Въ любую ночь могло случиться, что въ предательскомъ снѣ онъ отчетливо назоветъ полногласное имя, въ любую ночь доведенный до крайности мужъ могъ подкрасться съ наточенной бритвой.
Черносвитовъ, впрочемъ, употреблялъ безопасную бритву: съ этимъ снарядикомъ онъ обращался такъ же неряшливо, какъ съ кисточкой, и въ пепельницѣ всегда лежалъ ржавый клинокъ съ окаменѣвшей каемкой пѣны, черноватой отъ волосковъ. Его мрачность, его плоскія поговорки мнились Мартыну доказательствомъ глубокой, но сдержанной ревности. На весь день уѣзжая по дѣламъ въ Афины, онъ не могъ не подозрѣвать, что его жена проводитъ время наединѣ съ тѣмъ добродушнымъ, спокойнымъ, но видавшимъ виды молодымъ человѣкомъ, какимъ воображалъ себя Мартынъ.
Было очень тепло, очень пыльно. Въ кофейняхъ подавали крохотную чашку со сладкой черной бурдой въ придачу къ огромному стакану ледяной воды. На заборахъ вдоль пляжа трепались афиши съ именемъ русской пѣвицы. Электрическій поѣздъ, шедшій въ Афины, наполнялъ праздный голубой день легкимъ гуломъ, и все стихало опять. Сонные домишки Афинъ напоминали баварскій городокъ. Желтыя горы вдали были чудесны.
На Акрополѣ, среди мраморнаго мусора, дрожали на вѣтру блѣдные маки. Прямо среди улицы, какъ будто невзначай, начинались рельсы, стояли вагоны дачныхъ поѣздовъ. Въ садахъ зрѣли апельсины. На пустырѣ великолѣпно росло нѣсколько колоннъ; одна изъ нихъ упала и сломалась въ трехъ мѣстахъ. Все это желтое, мраморное, разбитое, уже переходило въ вѣдѣніе природы. Та же судьба ожидала въ будущемъ новую до поры до времени гостиницу, гдѣ жилъ Мартынъ.
