Майнъ-Ридовъ герой, Морисъ Джеральдъ, остановивъ коня бокъ-о-бокъ съ конемъ Луизы, обнялъ бѣлокурую креолку за гибкій станъ, и авторъ отъ себя восклицалъ: «Что можетъ сравниться съ такимъ лобзаніемъ?» Подобныя вещи уже куда больше волновали Мартына. И вообще — все нѣсколько отдаленное, заповѣдное, достаточно расплывчатое, чтобы дать мечтѣ работу по выясненію подробностей, — будь то портретъ лэди Гамильтонъ или бормотаніе пучеглазаго однокашника о развратныхъ домахъ, — особенно поражало его воображеніе. Теперь же туманъ рѣдѣлъ, видимость улучшалась.
Слишкомъ поглощенный этимъ, онъ пренебрегалъ подлинными словами Аллы: «Я останусь для тебя сказкой. Я безумно чувственная. Ты меня никогда не забудешь, какъ, знаешь, забываютъ какой-нибудь прочитанный старый романъ. И не надо, не надо разсказывать обо мнѣ твоимъ будущимъ любовницамъ».
Софья же Дмитріевна была довольна и недовольна заразъ. Когда ей кто-нибудь изъ знакомыхъ ужимчиво докладывалъ: «А мы сегодня гуляли и видѣли, видѣли... шелъ съ поэтессой подручку, да-да, очень нѣжно.
.. Совсѣмъ погибъ вашъ мальчикъ», — Софья Дмитріевна отвѣчала, что все это вполнѣ натурально, такой ужъ возрастъ. Она гордилась раннимъ проявленіемъ у Мартына мужественныхъ страстей, однако скрыть отъ себя не могла, что Алла, хоть милая, привѣтливая женщина, да ужъ слишкомъ «скорая», какъ выражаются англичане, и, прощая сыну его ослѣпленіе, она не прощала Аллѣ ея привлекательной вульгарности. Къ счастью пребываніе въ Греціи подходило къ концу, — на-дняхъ долженъ былъ придти изъ Швейцаріи отъ Генриха Эдельвейса, двоюроднаго брата мужа, отвѣтъ на очень откровенное, съ трудомъ написанное письмо — о смерти мужа, объ изсяканіи средствъ.
Въ свое время Генрихъ Эдельвейсъ посѣщалъ ихъ въ Россіи, былъ съ нею и съ мужемъ друженъ, любилъ племянника и всегда слылъ честнымъ и широкимъ человѣкомъ. «Ты не помнишь, Мартынъ, когда послѣдній разъ у насъ былъ дядя Генрихъ? Во всякомъ случаѣ до, — правда?» Это «до», всегда лишенное существительнаго, значило до размолвки, до разлуки съ мужемъ, и Мартынъ тоже говорилъ: «до» или «послѣ», ничего не уточняя.
«Кажется, послѣ», — отвѣтилъ онъ, припомнивъ, какъ дядя Генрихъ явился на дачу, долго сидѣлъ у Софьи Дмитріевны и потомъ вышелъ съ красными глазами, такъ какъ отличался слезоточивымъ нравомъ и плакалъ даже въ кинематографѣ. «Конечно, какая я дура», — быстро сказала Софья Дмитріевна, вдругъ возстановивъ его пріѣздъ, разговоръ о мужѣ, увѣщеванія, что надо помириться.
