«И ты его хорошо помнишь, правда? Онъ тебѣ всякій разъ привозилъ что-нибудь». «Послѣдній разъ комнатный телефонъ», — сказалъ Мартынъ и поморщился: телефонъ проводить было неинтересно, а когда его кто-то наконецъ провелъ изъ дѣтской къ матери въ спальню, онъ дѣйствовалъ плохо, а черезъ день и вовсе сдалъ, послѣ чего былъ заброшенъ — вмѣстѣ съ другими, прежними, дядиными подарками, какъ напримѣръ «Швейцарскій Робинзонъ», прескучный послѣ Робинзона настоящаго, или маленькіе товарные вагоны изъ жести, вызвавшіе тайныя слезы разочарованія, такъ какъ Мартынъ любилъ только пассажирскіе.
«Чего ты морщишься?» — спросила Софья Дмитріевна. Онъ объяснилъ, и она разсмѣялась, сказала: «Правда, правда» — и задумалась о дѣтствѣ Мартына, о вещахъ невозвратимыхъ, неизъяснимыхъ, въ этой думѣ была щемящая прелесть, — и какъ все проходитъ, — Боже мой, — усы растутъ, ногти чистые, этотъ сиреневый галстучекъ, эта женщина... «Эта женщина очень, конечно, милая, — сказала Софья Дмитріевна, — но ты не думаешь, что она чуть-чуть слишкомъ разбитная? Нельзя такъ терять голову.
Скажи мнѣ, — впрочемъ нѣтъ, я не хочу ничего спрашивать... Только вотъ, говорятъ, что она въ Петербургѣ была страшная flirt. И неужели тебѣ нравятся ея стихи? Этотъ дамскій демонизмъ? Она такъ аффектированно читаетъ. Неужели у васъ дошло — ну, я не знаю — до пожиманія рукъ, что-ли?» Мартынъ загадочно улыбнулся. «Навѣрно, ничего между вами и нѣтъ, — лукаво сказала Софья Дмитріевна, любуясь играющими, тоже лукавыми глазами сына.
— Я увѣрена, что ничего нѣтъ. Ты еще не доросъ». Мартынъ разсмѣялся, она привлекла его и сочно, жадно поцѣловала въ щеку. Все это происходило у садоваго столика, на площадкѣ передъ гостиницей, рано утромъ, — и день обѣщалъ быть восхитительнымъ, безоблачное небо было еще подернуто дымкой, какъ бываетъ покрыта листомъ папиросной бумаги необыкновенно яркая, глянцевитая картина на заглавной страницѣ дорогого изданія сказокъ. Мартынъ осторожно этотъ полупрозрачный листъ отворачивалъ, и вотъ, по бѣлымъ ступенямъ лѣстницы, чуть играя низкими бедрами, въ ярко-синей юбкѣ, по которой шло правильное волнистое колебаніе, по мѣрѣ того, какъ съ расчитанною неторопливостью то одна нога, то другая, вытянувъ лаковый носокъ, ступала внизъ, — мѣрно раскачивая парчовой сумкой и уже улыбаясь, спускалась, на прямой проборъ причесанная, ясно-глазая, тонкошеяя женщина съ крупными, черными серьгами, которыя колебались тоже.
