Подвигъ

Онъ встрѣчалъ ее, цѣловалъ ей руку, отступалъ, и она, смѣясь и музыкально картавя, здоровалась съ Софьей Дмитріевной, которая сидѣла въ плетеномъ креслѣ и курила толстую англійскую папиросу, первую послѣ утренняго кофе. «Вы такъ красиво спали, Алла Петровна, что я не хотѣла васъ будить», — говорила Софья Дмитріевна, держа на отлетѣ длинный эмалевый мундштукъ и почему-то посматривая искоса на Мартына, который уже сидѣлъ на баллюстрадѣ и качалъ ногами. Алла, захлебываясь, принималась разсказывать, какіе она видѣла ночью сны, — замѣчательные мраморные сны съ древне-греческими жрецами, въ способности сниться которыхъ Софья Дмитріевна сильно сомнѣвалась.

И сыро блестѣлъ свѣжеполитый гравій.

Любопытство Мартына росло. Блужданія по пляжу, поцѣлуи, которые всякій могъ подсмотрѣть, начинали казаться слишкомъ растянутымъ предисловіемъ; зато и желанная суть вызывала безпокойство: нѣкоторыя подробности Мартынъ представить себѣ не могъ и боялся своей неопытности. Незабвенный день, когда Алла сказала, что она не деревянная, что такъ къ ней прикасаться нельзя, и что, послѣ обѣда, когда мужъ будетъ прочно въ городѣ, а Софья Дмитріевна закейфуетъ у себя въ комнатѣ, она зайдетъ къ Мартыну въ номеръ, чтобы показать ему чьи-то стихи, этотъ день былъ какъ разъ тотъ, который открылся разговоромъ о дядѣ Генрихѣ и комнатномъ телефонѣ.

Когда, уже въ Швейцаріи, дядя Генрихъ подарилъ Мартыну на рожденіе черную статуэтку (футболистъ, ведущій мячъ), Мартынъ не могъ понять, почему въ то самое мгновеніе, какъ дядя поставилъ на столъ эту ненужную вещь, ему представилось съ потрясающей яркостью далекое, нѣжное фалерское утро, и Алла, сходящая по лѣстницѣ. Сразу послѣ обѣда онъ пошелъ къ себѣ и принялся ждать. Мыльную кисточку Черносвитова онъ спряталъ за зеркало, — она почему-то мѣшала. Со двора доносился звонъ ведеръ, плескъ воды, гортанная рѣчь. На окнѣ мягко набухала желтая занавѣска, и солнечное пятно ширилось на полу. Мухи описывали не круги, а какіе-то параллелепипеды и трапеціи вокругъ штанги лампы, изрѣдка на нее садясь. Мартынъ волновался нестерпимо. Онъ снялъ пиджакъ и воротникъ, легъ навзничь на кушетку, слушалъ, какъ бухаетъ сердце. Когда раздались быстрые шаги и стукъ въ дверь, у него что-то сорвалось подъ ложечкой. «Видишь, цѣлая пачка», — сказала Алла воровскимъ шопотомъ, но Мартыну было не до стиховъ. «Какой дикій, Боже мой, какой дикій», — глухо приговаривала она, незамѣтно ему помогая.