Дорога была свѣтлая, излучистая; справа поднималась скалистая стѣна съ цвѣтущими колючими кустами въ трещинахъ, слѣва былъ обрывъ, долина, гдѣ серповидной пѣной, уступами, бѣжала вода; затѣмъ появились черныя ели, онѣ стояли тѣснымъ строемъ то на одномъ склонѣ, то на другомъ; окрестъ, незамѣтно передвигаясь, высились зеленоватыя, въ снѣговыхъ проплѣшинахъ, горы, изъ-за плечъ этихъ горъ смотрѣли другія, посѣрѣе, а совсѣмъ вдалекѣ поднимались горы лиловатой гуашевой бѣлизны, и эти были совершенно неподвижны, и небо надъ ними словно выцвѣло по сравненію съ ярко-синими просвѣтами между верхушками черныхъ елей, подъ которыми катился автомобиль.
Вдругъ, съ непривычнымъ еще чувствомъ, Мартынъ вспомнилъ густую, еловую опушку русскаго парка сквозь синее ромбовидное стекло на верандѣ, — а когда, разминая слегка звенящія ноги, съ прозрачнымъ гудомъ въ головѣ, онъ вышелъ изъ автомобиля, его поразилъ запахъ земли и тающаго снѣга, шероховатый свѣжій запахъ, и еловая красота дядинаго дома.
Стоялъ онъ особнякомъ въ полуверстѣ отъ деревни, и съ верхняго балкона былъ одинъ изъ тѣхъ дивныхъ видовъ, которые прямо пугаютъ своимъ воздушнымъ совершенствомъ, а въ чистенькой уборной, гдѣ пахло смолой, густо синѣло въ оконце опять это весеннее дачное небо, и кругомъ, въ саду съ голыми черными клумбами и цвѣтущими яблонями въ глубинѣ, въ еловомъ бору, сразу за садомъ, и на мягкой дорогѣ, ведущей въ деревню, была прохладная, веселая, что-то знающая тишина, и голова слегка кружилась, не то отъ этой тишины, не то отъ запаховъ, не то отъ новой, блаженной косности послѣ трехчасовой ѣзды.
Въ этомъ домѣ Мартынъ прожилъ до поздней осени. Предполагалось, что зимой онъ поступитъ въ женевскій университетъ; однако, послѣ живой переписки съ друзьями въ Англіи, Софья Дмитріевна опредѣлила его въ Кембриджъ.
Дядя Генрихъ не сразу съ этимъ примирился, — онъ англичанъ недолюбливалъ, холодный коварный народъ. Зато мысль объ издержкахъ, которыхъ потребуетъ знаменитый университетъ не только его не огорчала, а напротивъ была соблазнительна. Любя экономить по мелочамъ, въ лѣвой рукѣ зажимая грошъ, онъ правой охотно выписывалъ крупные чеки, — особенно, когда расходъ являлся почетнымъ.
