Жажда, которую та, утоляя, только обострила, такъ мучила его въ эти горные лѣтніе дни, что по ночамъ онъ долго не могъ забыться, представляя себѣ, среди многихъ приключеній, всѣхъ тѣхъ женщинъ, которыя ждутъ его въ свѣтающихъ городахъ, и, случалось, повторялъ вслухъ какое-нибудь женское имя — Изабелла, Нина, Маргарита, — еще холодное, нежилое имя, пустой гулкій домъ, куда медлитъ вселиться хозяйка, — и гадалъ, какое изъ этихъ именъ станетъ вдругъ живымъ, столь живымъ и естественнымъ, что уже никогда нельзя будетъ произнести его такъ таинственно, какъ сейчасъ.
А по утрамъ приходила изъ деревни пособлять старой горничной племянница ея Марія, семнадцатилѣтняя дѣвочка, очень тихая и миловидная, съ темно-розовыми щеками и туго закрученными вокругъ головы желтыми косами. Бывало такъ, что Мартынъ въ саду, а она вдругъ распахиваетъ верхнее окошко и, отряхнувъ тряпку, замираетъ, глядя, быть можетъ, на овальныя тѣни облаковъ, скользящія по склонамъ горъ; затѣмъ проводитъ тыломъ руки по виску и медленно отворачивается.
Мартынъ поднимался въ комнаты, опредѣлялъ по сквознякамъ, гдѣ происходитъ уборка, и среди блеска мокрыхъ половицъ Марія, задумавшись, стояла на колѣняхъ: онъ видѣлъ ее со спины, ея черные шерстяные чулки и зеленое, въ горошинку, платье. Она никогда не смотрѣла на Мартына, только разъ — и это было событіе — проходя мимо съ пустымъ ведромъ, неопредѣленно и нѣжно улыбнулась, однако не ему, а цыплятамъ. Онъ упорно давалъ себѣ обѣтъ заговорить съ ней, да потихоньку обнять, но однажды, послѣ ея ухода, Софья Дмитріевна потянула носомъ, поморщилась и поспѣшно открыла всѣ окна, — и Мартынъ проникся къ Маріи досадливымъ отвращеніемъ и только очень постепенно, по мѣрѣ ея слѣдующихъ далекихъ появленій, — въ раскрывшемся окнѣ, или въ просвѣтѣ листвы близъ колодца, — опять началъ поддаваться очарованію, но уже боялся приблизиться.
Такъ что-то счастливое, томное, его издалека заманивало, но было обращено не къ нему. Какъ то разъ, забравшись высоко въ горы, онъ сѣлъ съ ногами на большой лобатый камень, и снизу, вьющейся тропой, прошло стадо, музыкально и грустно булькая, а затѣмъ двое, оборванный, веселый мужчина и дѣвушка, которая, все посмѣиваясь, вязала на ходу чулокъ.
Они прошли, не взглянувъ на Мартына, словно былъ онъ безплотенъ, и онъ долго слѣдилъ за ними: мужчина, не мѣняя шага, перекинулъ руку черезъ плечо спутницы, и по ея затылку видно было, что она все вяжетъ, вяжетъ, неторопливо спускаясь въ другую долину.
