Мартынъ, копая въ носу, читалъ томикъ Мопассана со старомодными иллюстраціями: Бель-Ами, усатый, въ стоячемъ воротничкѣ, обнажающій съ ловкостью камеристки стыдливую, широкобедрую женщину. Дядя Генрихъ, отложивъ газету и подбоченясь, смотрѣлъ на карты, которыя раскладывала на ломберномъ столѣ Софья Дмитріевна. Въ окна и въ дверь напирала съ террасы теплая, черная ночь. Поднявъ голову, Мартынъ вдругъ настораживался, словно былъ какой-то смутный призывъ въ этой гармоніи ночи и свѣчъ.
«Послѣдній разъ онъ у меня вышелъ въ Россіи, — проговорила Софья Дмитріевна. — Онъ вообще выходитъ очень рѣдко». Разставя пальцы, она собрала разсыпанныя по столу карты и принялась ихъ вновь тасовать. Дядя Генрихъ вздохнулъ.
Наскуча книгой, Мартынъ потянулся и вышелъ на террасу. Было очень темно, пахло сыростью и ночными цвѣтами.
Сорвалась звѣзда и, конечно, какъ это обычно бываетъ, — не совсѣмъ въ полѣ зрѣнія, а сбоку, такъ что глазъ уловилъ лишь трепетъ, мгновенную, беззвучную перемѣну въ небѣ. Очертанія горъ были неразборчивы, и въ складкахъ мрака дрожало тамъ и сямъ по два, по три огонька. «Путешествіе», — вполголоса произнесъ Мартынъ и долго повторялъ это слово, пока изъ него не выжалъ всякій смыслъ, и тогда онъ отложилъ длинную, пушистую словесную шкурку, и глядь, — черезъ минуту слово было опять живое.
«Звѣзда. Тумань. Бархатъ, бар-хатъ», — отчетливо произносилъ онъ и все удивлялся, какъ непрочно смыслъ держится въ словѣ. И въ какую даль этотъ человѣкъ забрался, какія уже перевидалъ страны, и что онъ дѣлаетъ тутъ, ночью, въ горахъ, — и отчего все въ мірѣ такъ странно, такъ волнительно. «Волнительно», — повторилъ громко Мартынъ и остался словомъ доволенъ.
Опять покатилась звѣзда. Онъ уставился глазами въ небо, какъ нѣкогда, когда въ коляскѣ, темной лѣсной дорогой, возвращались во-свояси изъ имѣнія сосѣда, и совсѣмъ маленькій, размаянный, готовый вотъ-вотъ уснуть, Мартынъ откидывалъ голову, смотрѣлъ на небесную рѣку, между древесныхъ клубьевъ, по которой тихо плылъ.
