А не то около теннисной площадки передъ гостиницей появлялись, крича, бѣлѣясь платьями и отмахиваясь ракетами отъ оводовъ, барышни съ голыми руками, но, какъ только онѣ начинали играть — какая топорность, какая безпомощность, — тѣмъ болѣе, что самъ Мартынъ игралъ превосходно, разбивалъ въ лоскъ любого молодого аргентинца изъ гостиницы, ибо сызмала усвоилъ ладъ, необходимый для наслажденія природой шара, согласованность всѣхъ членовъ, такъ что каждый ударъ по бѣлому мячу, начинаясь съ дугового налета, еще длится послѣ звучной вспышки ракетныхъ струнъ, проходя по мышцамъ руки до самаго плеча, какъ бы замыкая плавный кругъ, изъ котораго такъ же плавно родится слѣдующій.
Въ жаркій августовскій день возникъ на площадкѣ профессіональный игрокъ, Бобъ Китсонъ изъ Ниццы, и предложилъ Мартыну партію. Знакомая глупая дрожь — отместка слишкомъ живого воображенія. Все же Мартынъ началъ хорошо, то прихлопывая мячъ на излетъ у самой сѣтки, то съ задней черты мощно лупя въ отдаленнѣйшій уголъ.
Кругомъ стояли и смотрѣли, — это было пріятно. Горѣло лицо, и до безумія хотѣлось пить. Подавая, обрушиваясь на мячъ и сразу превращая наклонъ тѣла въ быстрый пробѣгъ къ сѣткѣ, Мартынъ собирался взять рѣшительную игру. Но профессіоналъ, долговязый, хладнокровный юноша въ очкахъ, игравшій точно съ лѣнцой, вдругъ проснулся и пятью молніевидными ударами сравнялъ положеніе. Мартынъ почувствовалъ усталость и безпокойство. Солнце — въ глаза. Вылѣзаетъ изъ-подъ пояса рубашка.
Если Китсонъ возьметъ этотъ пунктъ, — все кончено. Тотъ, изъ неудобнаго угла, далъ свѣчку, и Мартынъ, отбѣгая кэкъ-уокомъ, приготовился мячъ убить. Пока онъ низвергалъ ракету, ему мгновенно померещился проигрышъ, злорадство обычныхъ его партнеровъ. Увы, мячъ тупо плюхнулъ въ сѣтку. «Не повезло», — бодро сказалъ Китсонъ, и Мартынъ осклабился, героически преодолѣвая досаду.
Возвращаясь домой, онъ переигрывалъ въ умѣ всѣ удары, обращалъ пораженіе въ побѣду и качалъ головой: трудно, трудно изловить счастье.
Скрытые листвой, журчали ручьи, съ мокрыхъ мѣстъ на дорогѣ вспархивали голубыя бабочки, въ кустахъ возились птицы, — все было до грусти солнечно и безпечно. Вечеромъ, послѣ обѣда, сидѣли, какъ всегда, въ гостиной, дверь была широко открыта на террасу, и, такъ какъ испортилось электричество, горѣли въ канделябрахъ свѣчи: изрѣдка пламя ихъ наклонялось, и тогда изъ-подъ всѣхъ креселъ вытягивались черныя тѣни.
