Пограничье

   Наваждение какое-то!

   Ненавязчивый кашель то и дело заставлял стажера вздрагивать и упираться взором в белый лист бумаги, по которому вкривь и вкось скакали буквы, слова и предложения… Удивительно, что получилось хоть что-то записать…

   Когда же опрос был окончен, нахальный мальчишка, бросавший на Сонью откровенно заинтересованные взгляды, протянул на подпись бумаги, прокомментировав их стандартной фразой:

   — В конце каждого листа, пожалуйста, напишите: «Мною прочитано, с моих слов записано верно».

   Пауль бросил в исписанные листы быстрый взгляд и скривился. Берут в эфоры кого попало. Даже писать не умеет, словно курица лапой накарябала… Немедленно подумалось, а почему, собственно, лапой? Разве у кур лапы?.. И тут из водоворота мыслей на передний план выдвинулась наполненная паром комната, прозрачный бассейн с голубой водой и обнаженное влажное тело, опутанное мокрыми прядями рыжих волос…

   А затем в дежурку влетел посыльный.

   — Письмо от сиги Танаис! — объявил он с порога голосом запыхавшимся и каким-то дурным.

   Пауль Эро опустил веки, мысленно прощаясь с банями и с образом обнаженной рыжей красавицы, и с выражением абсолютного счастья взял в руки приглашение.

   Отказаться, конечно же, не было никакой возможности. Не объяснять же благородной правительнице, что у него, у Пауля, на остаток этой ночи были совсем другие, откровенно говоря, более приятные планы?!

   Он проводил Сонью до своей комнаты в казарменном общежитии и, воровато оглянувшись по сторонам, украл у нее один до безобразия короткий поцелуй.

   — Жди меня здесь! — велел ворчливо, не желая отпускать из рук красную соблазнительно мягкую шаль, которая притягивала его взгляды весь вечер. — Никуда не ходи.

   Она кивнула и зевнула так сладко, что сыщик не выдержал и на несколько секунд поймал в плен нижнюю пухлую губу. И не отпускал бы ее целую вечность, если бы Сонья с мягким смехом не вытолкала его прочь.

   — Тебе пора, — прошептала она, глядя в обиженные голубые глаза.

   — Я очень-очень быстро! — поклялся Пауль, судорожно застегивая пуговицы на кителе, то и дело расстегивавшиеся, стоило только этой манящей женщине появиться в поле зрения.

   Возвращался в казармы бегом, когда солнце давно уже взошло над горизонтом. И ладно еще, если бы в этой неимоверной задержке была виновна сига Танаис, о любви к романтическим историям которой не слышал, разве что, только глухой. Нет же.