Пограничье

Большие черные жуки, застывшие в двух каплях янтаря, на червленых серебряных крючочках... И они просто идеально подходили к тому браслету, который Павлик уже купил. На мгновение он улыбнулся, представив себе выражение лица Соньи, когда она, со всей ее «любовью» к насекомым увидит эти оригинальные украшения. Как скривится ее носик, а верхняя губа дернется немного брезгливо и при этом восторженно... Потому что ей понравится. Совершенно точно понравится.

   Понял, видимо, это и проклятый гном.

   Еще целый час они торговались. И если бы сига Танаис не вмешалась и не пригрозила, что если мастер Гру не уступит очаровательному мальчику, она больше никогда-никогда не обратится к нему, даже зная, что он лучший мастер в Русалочьем городе... В общем, если бы не она, не видеть больше Павлику Сонью никогда. Потому что он удавил бы ненасытного скрягу.

   Однако сига Танаис вмешалась. И теперь Пауль на всех парусах летел в эфорские казармы, а солнце медленно ползло к зениту...

   На рыночной площади он затормозил перед старушкой, которая стояла грустно у фонтана — восхитительно неприличного, как и все фонтаны в Речном городе — с огромным ворохов багряных, желтых и совершенно потрясающих кленовых листьев в руках.

   — Купите кабану, господин, — печально предложила старуха и улыбнулась сухим беззубым ртом. — Только три золотых.

   Три золотых??? Оборзела старушка! Но время поджимало, а солнце волшебно путалось в чудесной икебане, которая, на самом деле, не была икебаной, а просто тем, чем выглядела — ворохом осенних листьев, шуршащих, грустных и горьковатых на вкус.

   — Я дам тебе четыре золотых, — Пауль сощурился и наклонился к старухе, выхватывая корзину с «кабаной» из морщинистых рук, — исключительно за наглость.

   Ну, и еще за то, что на сережках удалось выторговать двадцать пять.

   Об этом, конечно, никто никому ничего не сказал. Никто схватил листья в охапку и понесся дальше, опережая ветер, свои мысли и солнечные лучи.