Не осталось времени ни на огневую, не на физическую подготовку. Таран отменил и то и другое, рассудив, что сейчас застава оттачивает навыки в боевой обстановке.
А вот политподготовку оставили. Строев настоял. Хотя у него и самого времени на такие мероприятия стало в разы меньше, старший лейтенант все равно выкраивал его, чтобы поговорить с бойцами. Пусть даже и в сушилке, за сигареткой.
По всему участку, у границы, и особенно в самых «вредных» местах мы оборудовали точки, из которых удобно было бы обороняться. Размещали тут и там малозаметные препятствия из хитро скрученной колючей проволоки.
Ни один наряд больше не выходил на Границу без СВД или пулемета Калашникова.
Я обернулся, прислушался на несколько мгновений, где мой наряд. Сегодня мы шли дозором по границе. Передвигаться надлежало скрытно. Как говорится: «прогулки кончились».
Ничего не услышав, довольно хмыкнул. Ждут. Тогда я пошел дальше по лесу, к старому ореху. Война войной, а обед по расписанию. Беременная «женщина» ждать не может.
Я аккуратно прошел к могучему дереву, на подходе зашарил в подсумке, чтобы достать немного копченой колбасы, которую «выделил» мне поварёнок Гия для нашей Муськи.
Подступив к ореху, я глянул вверх, на все еще голую крону дерева.
— Весна уже наступила, а ею и не пахнет, — тихо проговорил я себе под нос.
— Саша? — Раздался вдруг знакомый девичий голос.
Я нахмурился, с ходу поняв, в чем было дело. Наташа робко вышла из-за широкого орехового ствола.
* * *— Отец, прошу, прислушайся ко мне, — сказал Аллах-Дад, покорно опуская взгляд перед Юсуфзой, — американец зашел слишком далеко.
Он дерзок. Тогда, в караван-сарае, со мной он говорил так, что за такой тон следует отрезать голову.
Юсуфза бросил взгляд на выход из большого шатра. Его полы хлопали на высокогорном ветру. Захид-Хан не хотел, чтобы кто-то слышал или, тем более, видел его сына таким. Люди Юсуфзы не должны были видеть Аллах-Дада тем, кто просит. Лишь тем, кто приказывает.
— Бог еще не дал тебе мудрости, сын, — сдержанно возразил Юсуфза, поудобнее устроившись на большом ковре из верблюжьей шерсти.
— Может и так, отец, — Аллах-Дад, сидящий перед ним, склонил голову, — но он дал мне глаза и уши. И я слышал, как американец разговаривал со мной. Слышал, как вчера он говорил с тобой. В его устах яд, отец. Пусть, чужак льстив и вежлив, но за всей этой показной вежливостью скрывается ядовитая кобра.
Юсуфза нахмурился. Вынул нож, в богато украшенных ножнах из-за своего пестрого кушака. Отложил.
