— А где же товарищ этого славного юноши?
Абдула побледнел еще сильнее. Сглотнул.
— У нас… У нас небольшое жилище, уважаемый Малик Захир. Ты видишь это сам. Мы живем втроем, и даже так нам бывает тесно долгими вечерами. А теперь у нас двое раненых. Потому… — Он осекся. Нервно засопел. — Потому второго шурави нам пришлось положить в женской комнате.
Старик некоторое время смотрел на Абдулу. Лицо старейшины оставалось бесстрастным. Взгляд — глубоким и проницательным.
— Я понимаю, уважаемый Абдула, — сказал Малик Захир, — что ты долгое время жил в городе.
В городе, где добрые нравы и традиции предков быстро истлевают под ношей разгульной городской жизни. И все же… И все же ты должен понимать — времена нынче тревожные, Абдула. Змеи заползают даже в самые чистые дома. Недобрые глаза смотрят. Нужно быть осторожным. Ради безопасности... всех, кто живет в кишлаке.
С этими словами взгляд древнего старика на мгновение скользнул по мне, но потом Малик Захир снова заглянул в глаза Абдуле.
— Ты же знаешь, сын мой, обычаи.
Женская половина... священна, — продолжил Малик, — Посторонний мужчина там... это искра в сухой траве. Огонь может спалить весь кишлак.
— Уверяю тебя, уважаемый Малик Захир, — поклонился Абдула. Причем голову он опустил ниже и почтительнее, чем обычно, — я никогда не желал кого-то оскорбить. Никогда не выражал неуважения к традициям. Но… Но вы сами видите, что поступить таким образом меня вынудила необходимость.
Старейшина молчал. Во взгляде его не было никакого укора. Не было даже несмотря на то, какие слова он сейчас говорил перепуганному до смерти Абдуле.
— Могу ли я посмотреть на этого несчастного шурави, что лежит в женской комнате? — спросил Малик Захир с добротой в голосе.
— Сожалею, уважаемый старейшина, — поспешил я ответить, — его ранение тяжелее моего. Потому сейчас он спит. Чем меньше его беспокоить, тем быстрее он встанет на ноги. Тем быстрее мы сможем покинуть ваш кишлак.
Старейшина снова наградил меня взглядом, который казался безразличным, но потом сделался мягким и теплым.
— Конечно, молодой шурави. Если на то будет твоя воля. И все же… — Он обратился к Абдуле, — и все же... это искра в сухой траве, сын мой. Искра в сухой траве... Огонь может спалить весь кишлак. Подумай об этом. Подумай о своей семье.
Абдула, казалось, находился на пике своего напряжения. Он закрыл глаза и молча покивал. Потом добавил:
— К-конечно, уважаемый Малик Захир. Я подумаю над вашими словами.
Я не выдал своих эмоций.
