Напросимся, в нас снаряды полетят.
– Правильно, – согласился политрук.
– Что правильно? – насмешливо спросил его Журавлев. – Как куры расселись и ждем пока всех не перебьют?
– Должны наши подойти, – прошептал Зелинский. – Ведь так?
– Ваши, наши… С вечера полторы тысячи штыков имели. Нечего ждать было, а наступать, драться.
Тем временем Николай угомонил пулеметчика, у которого не выдерживали нервы. Угостил расчет махоркой, покурил вместе с ними.
– Теперь вы в моем отделении. Без команды не стрелять. Сколько патронов осталось?
– Две с половиной ленты.
– Так чего же вы их жжете без толку?
– От страха, – признался второй помер. – Вы бы нам махорки про запас отсыпали, и жрать хочется, сил нет.
– Не испортили аппетит? – спросил пулеметчик, показывая на траншеи Зимина, окутанные разрывами снарядов.
– Поесть все равно надо.
Тем временем решительная и обозленная Наталья Руденко прибежала в штаб. С порога обрушилась на командира полка и комиссара пограничного отряда. Говорила резко, но без надрыва, приводя цифры потерь:
– В санчасти скопились сто восемьдесят раненых.
Почти все тяжелые. От обстрела погибли тринадцать человек, в том числе хирург и медсестра. Мы делаем все что можем, но к ночи умрет еще не меньше пятидесяти раненых. Людей надо эвакуировать.
– Успокойтесь, Наталья Викторовна, – широко улыбался подполковник, командир полка. – Посидите, выпейте чайку. А может, коньячку для нервов?
– У меня нервы в порядке, – огрызнулась хирург Руденко. – Этот обстрел прекратится когда-нибудь или нет?
– Наташа, – начал было комполка, которому женщина нравилась.
– Сейчас мы ничего не можем сделать. Надо…
Рослый седоватый подполковник тоже когда-то нравился Наталье. Она видела в нем решительного и уверенного руководителя. Сейчас все это расползалось в некое растерянное подобие командира, размягченного водкой, и, кажется, не понимающего ситуации.
– Делайте что-нибудь, – воскликнула она. – Вы же мужчина!
В этот момент в блиндаж вошел комиссар отряда с биноклем на груди, туго перепоясанный портупеей, с планшетом и пистолетной кобурой на поясе.
Он слышал окончание разговора.
Самолюбие мешало ему признаться, что надо было уходить еще вечером. Он не ожидал, что события станут развиваться таким образом. Не будет ни прочной обороны, ни смелых контратак. Полк просто расстреливали, выбивая из бойцов и командиров остатки уверенности."
"И это были даже не вражеские самолеты, а свои же собственные пушки, как издевательство выставленные в ряд.
