Судья был на сей раз совершенно серьезен, и походило на то, что когти Фемиды все же с превеликой неохотой разжались…
— Что вы стоите, Кранц? — взвизгнул судья. — Достать мне этого вашего мнимого свидетеля хоть из-под земли! Марш! И вы тоже! — Он яростно воззрился на полицейских. — Нечего тут торчать, чтобы потом требовать сверхурочную оплату! Всем вон!
Полицейские, четко повернувшись через правое плечо, гуськом прошли к выходу — свойственным полиции всего мира тяжелым шагом. На их бравых усталых физиономиях не отразилось и тени удивления, сразу видно, эти молодцы были не из тех, кто ломает голову над загадками жизни.
На лице Кранца, наоборот, виделась попытка осмыслить столь резкие перемены — но, подстегнутый яростным взглядом судьи, он переступил с ноги на ногу, тяжко вздохнул, без нужды поправил галстук, покрутил головой и покинул комнату.
— Возьмите ваши… вещи, господа, — сказал судья упавшим голосом, указывая на трость и пистолеты. — Прошу прощения за ошибку… никто не гарантирован, как говорится… все хорошо, что хорошо кончается, не держите зла… — Он повернулся к ним и закончил сварливо: — А все же, если кому-то угодно интересоваться моим мнением, всякими такими… приключениями постарайтесь в другой раз заниматься в других местах.
У нас и в самом деле давным-давно спокойный, сонный, бюргерский город… Все эти ваши… — то ли не найдя подходящего слова, то ли просто не желая продолжать, он махнул рукой. — Как будто и без того нет хлопот… Идите, молодые люди.
Ваш друг ждет вас в коридоре.
Они не заставили просить себя дважды — не было никакого желания прощаться с судьей долго и прочувствованно. Фигура неизвестного друга — каковых у них после смерти барона в Праге вроде бы не имелось — вызывала кучу вопросов, но оставаться здесь далее не хотелось. Они вышли, не на шутку опасаясь, что это очередная издевательская каверза, и судья со злобным хохотом вновь покличет полицейских, а потому ускоряя шаг.
В коридоре, скудно освещенном парочкой ламп, стоял совершенно незнакомый человек средних лет, чье узкое аскетическое лицо напомнило Пушкину литографический оттиск какого-то итальянского портрета времен великого Бенвенуто, изображавшего кондотьера в доспехах.
— Пойдемте, господа, — сказал он деловито. — Моя карета у входа.
Они переглянулись. Не было никакого желания отправляться в ночь с незнакомцем, в неизвестной карете.
