— Господин Готлиб, — произнес Фалькенгаузен по-прежнему кротко, — как бы вы истолковали невнятные звуки, издаваемые данным человеком? С вашей поэтической проницательностью…
Господин Готлиб, не особенно и раздумывая, прогудел:
— Думается мне, он пытается нас уверить, что впервые в жизни допустил столь прискорбную ошибку, ужасно раскаивается и обещает никогда более не повторять столь прискорбных балаганных номеров…
— Какое совпадение! — живо воскликнул Фалькенгаузен. — У меня сложилось, ей-же-ей, то же самое впечатление! Эти слезы, ползущие по его румяным щекам, эти содрогания и телодвижения… — Он ласково похлопал по плечу всхлипывающего юнца.
— Ну полноте, не стоит, мы же не звери и умеем отличить юношескую шалость от преступного деяния, караемого имперским судом без всякой милости… Отдайте мне то, что с вас причитается за ночлег и стол — и можете продолжать странствия. Не может же у вас не оказаться настоящих денег? Ага… Вот эта монета меня полностью устраивает. И эта. И эта… Нет-нет, эту не то что не показывайте, но и монетой не именуйте, иначе мы рассердимся… Так… Ну вот, счет сошелся, и даже более того — я остался вам должен сорок два крейцера.
Соблаговолите подождать, пока я отсчитаю…
Но молодой человек в синем, едва ощутив, что его плечо свободно от каменной тяжести десницы господина Готлиба, крутнулся волчком, опрометью бросился в дверь и моментально исчез с глаз. Судя по грохоту шагов на лестнице, он старался покинуть отель со всей возможной прытью.
— Положительно, нынешняя молодежь — моты и ветреники, — произнес Фалькенгаузен, когда производимый бегущим топот утих.
— В его годы сорок два крейцера для меня были астрономической суммой, не стыжусь признаться. А этот вертопрах о них и не вспомнил…
— О да, — сказал господин Готлиб с подобающей случаю укоризной. — Невозможная молодежь. Нимало не заботятся о достоверности и прочих таких вещах. Не моргнув глазом, предлагать пожилым людям вроде нас «ганноверские пуговицы»… Быть может, следовало все же послать за полицией? Или вас, хозяин, на склоне лет стала обуревать совершенно неуместная в подобных случаях доброта?"
"— Готлиб, я попросил бы вас! — сварливо огрызнулся Фалькенгаузен.
— Я убедительно попросил бы вас не употреблять это дурацкое выражение! «На склоне лет», скажете тоже! Я не отрицаю, что мой возраст никак не назовешь юношеским, но и употреблять столь фраппирующие определения, знаете ли… Между прочим, я моложе вас на три с половиной года, вы не забыли? — Он вздохнул.
