Покаяние пророков

— Подбрасывайте, — отозвался Космач, в тот миг ничего не подозревая. — Я подремлю…

— Извините, из какого меха ваша шуба? — спросил попутчик.

— Волк. — Он устроил затылок на подголовнике и расслабился.

— Первый раз вижу. Почему-то у нас в Москве в волчьих шубах не ходят…

Проводив Космача, как и полагается жене, она немного поплакала, затем долго молилась перед своими иконками-складнями, просила у Бога благополучной дороги, добрых попутчиков, встречных и поперечных, и, успокаиваясь, еще раз поплакала уже легче, радостней, как слепой дождик.

Все ее предки по женской линии испокон веков провожали мужчин в странствия, давно привыкли, что супруги, отцы и братья куда-нибудь идут, бегут, плывут, и потому расставание, слезы и молитвы — дань обычаю и такая же неизбежность, как пришествие зимы или лета.

Потом спохватилась, чашку, из которой пила Наталья Сергеевна, разбила об пол, осколки же вместе с ее следами замела и все в печь бросила: гори, гори, всякая память, да в трубу вылетай.

Весь вечер Вавила просидела за рабочим столом Космача, в уютном кресле, покрытом собачьей шкурой, — место его насиживала, чтоб не забыл в дороге обратного пути.

Света не зажигала, смотрела в окно и мысленно бежала за черной машиной, увезшей Ярия Николаевича и эту черную, хромую женщину. Молилась тихонько, отгоняла сомнения, но сжималось сердце: ох, не к добру она явилась с дурным известием. Ни раньше ни позже, знать, чужое счастье почуяла.

На ночь глядя выбрала прямые да гладкие поленья, чтоб и путь был такой, печь затопила и, встав на колени, долго смотрела в огонь — сжигала печаль-тоску и образ соперницы, что стоял перед взором.

Но будто глаза и душу опалила: нет покоя, и тревога воет вкупе с метелью за окнами. Ох, должно быть, сглазила хромуша или этот фотограф, снял на карточку образ и тем самым порчу навел.

Помолилась еще раз, уж на сон грядущий, но лишь прилегла на минутку, сделала вид, что заснула, и тут же встала,

— Не согрешишь — не покаешься. Распустила волосы, в посудинку воды налила, перстень с самоцветом и серебряную ладанку на дно опустила, дверную ручку омыла, три уголька из печи бросила.

— Заря грядущая, восставши, озари мя лучами, смой, сними изрок и порчу, очисти душу от горя и печали.

Лицо умыла, окропила себя с пальцев, остатки выпила. Перстень на палец надела, ладанку на шею, побрела сонная в горницу, легла на кровать, раскинув руки.

— Молодец сонный, именем Дрема, приди-приди, овладей мною, девицей непорочной.