Покаяние пророков

Но переубедить строптивую боярышню было уже невозможно, ибо она для себя определила, что, несмотря на свои таланты и возможности, никогда не сумеет прирасти к мирской жизни, что жизнь эта будет постоянно отторгать ее как чужеродный организм. И что в конце концов, вольно или невольно произойдет разлом и в отношениях с Космачом, поскольку он слишком мирской, а она — слишком лесная и дикая.

Тогда она вроде бы веселилась, радовалась, что скоро встретится с матушкой, батюшкой и братьями, мол-де, соскучилась, а он говорил, что к началу успенского поста обязательно придет в Полурады, так что расстаются ненадолго…

Но в глазах Вавилы стояла тоска смертная.

Да какая выдержка была — истинно боярская! Ночевали они у костра, и с вечера, укладываясь под брезент, словом не обмолвилась, что уйдет дальше одна. И Космач ничего не почувствовал, до полуночи покочегарил толстые березовые чурки в огне, чтоб обуглились со всех сторон и не гасли всю ночь, а потом внезапно уснул сидя, опустив голову на грудь, и так крепко, что не слышал, как дым выел глаза.

Проснулся заплаканным и думал, что все это от дыма, но протер глаза — рядом пусто!

Побегал вокруг по утреннему весеннему лесу, покричал, затем кинулся к реке и нашел место, где она накачивала и спускала на воду резиновую лодку. На той стороне был подтопленный березовый лес, в котором наперебой куковали кукушки. Он закричал во всю мощь глотки, напугав птиц, и потом долго слушал тишину — не откликнулась. Может быть, ушла рано и теперь была далеко…

Целые сутки он просидел на берегу, кричал, звал, пока не сорвал голос.

И потом, осипший, оглохший от нескончаемого пения птиц, лежал у самой воды, пока в предрассветных сумерках не увидел Вавилу, идущую по стремительному весеннему потоку, аки посуху.

Шла и манила к себе руками.

Он вскочил, не раздумывая бросился в воду и протрезвел, когда забрел по грудь. Она же все летела по багровеющей речной ряби и звала…

За прошедшие с тех пор семь лет образ этот стал навязчивым, старухи в подобных случаях говорили — присушила, приворожила.

А он не хотел избавляться от зовущего, мучающего душу призрака, хотя понимал, что от воспоминаний сильно шибает мазохизмом закоренелого холостяка.

После двух хождений к оседлым неписахам его уже знали в самых глухих скитах, встречали и провожали как своего, даже святыни — намеленные камни показывали. И вот это безграничное, когда-то желанное доверие сейчас все сильнее заставляло сдерживать свой страннический пыл.