Покаяние пророков

— Да, хорошая дачка, пять километров от МКАД, можно ездить на работу. — Счастливый толстяк развалился на диване. — И досталась за копейки. В этом поселке больше половины таких. Есть до сих пор пустые, все на балансе нашего управления, жилой резерв. Бывшие хозяева кто где. Одни в тюрьме, по статьям с конфискацией, других… расстреляли у подъездов, третьи скрылись от возмездия.

Водитель принес кофе и две чашки.

— Я вздремну. Сутки на ногах…

— Иди наверх, там теплее.

— Пожалуй, я тоже прилягу. — Толстяк потер глаза.

 — Что-то сморило… А вы располагайтесь здесь. У вас шуба! Советую поспать. Ночь была не из легких…

— Нет, я спать не буду.

— В таком случае пейте кофе, коньяк. Отдыхайте. Такого поворота Космач не ожидал.

— Спасибо. Только не пойму, чем обязан? Толстяк допил коньяк и грустно улыбнулся.

— Лично мне — ничем, дорогой Юрий Николаевич. Разве что академику…

И тотчас же ушел, будто слезы спрятал, чем сильно обескуражил и даже поверг в замешательство.

Оставшись в одиночестве, Космач выпил кофе, постоял у окна; на улице по-прежнему свистело, но уже начало светать: по крайней мере, сквозь метель просматривалось несуразно плотное нагромождение черно-кирпичных вычурных построек и клочковатое небо над ними.

Однако впереди еще было четыре долгих часа — если в десять еще откроют аэропорт: судя по всему, сильно потеплело, и снег уже липнет к стенам и заборам, оставляя мокрые пятна, — чего доброго, обледенеет взлетная полоса…

А Вавила там тоже сейчас мечется от окна к окну…

Он вернулся на диван, подложил в угол подушки, устроился полулежа и взял пульт телевизора.

Интересно, когда покажут последнюю волю Цидика? При жизни еще или потом, в какой-нибудь передаче, посвященной его памяти?

И вообще, покажут ли?

На двух каналах были шоу-программы, на третьем мультфильм, остальные не работали. Значит, академик был еще жив, иначе бы с экранов сняли развлекаловку. Космач убавил звук и оставил музыку в надежде, что новости повторяют каждые тридцать минут. И верно, в половине седьмого пошел укороченный блок, однако ни о состоянии академика, ни о погоде не сказали ни слова.

А ведь умирает совесть нации, сам президент, хоть и своеобразно, и то скорбит…

Он не хотел спать, просто откинул голову и прикрыл глаза: так лучше работало воображение. Почему-то Вавила вспоминалась ему всегда в одном и том же образе — когда он после неудачной попытки учебы провожал ее назад в Полурады. Не думал, что так привязался к ней, не ожидал от себя такого пронзительного чувства.