Покаяние пророков

Видишь, какой домик? Из конфискованных, три года работаю и нынче уже рассчитался…

— Понял вас, Василий Васильевич. — Космач принес телефонную трубку. — Спасибо за предложение. Правда, очень интересное, даже в душе что-то ворохнулось…

— Слушай, К-космач… Я отказов н-не принимаю! Если т-тебе д-делается предложение, значит, все ппродумано и сог-гласовано. М-можно сказать, ты уже в штате. Сам Ровда двумя руками за тебя!

Упоминание о бывшем декане всколыхнуло их последний неприятный разговор.

— А что, и этот шахтер с вами архивы копает?

— Да он же заместитель начальника ГУРА! Мозговой центр!

— Такие дифирамбы тебе поет — заслушаешься.

Телефон справочной службы был занят.

— Понятно… Только одно не ясно… Почему такое заманчивое предложение прозвучало сейчас, когда я приехал в Москву? Совпадение? Или увидели и вдруг вспомнили? Или есть еще какие-то особые причины?

— Ч-чего ты придираешься? Т-тебя берут п-под новую п-программу. Нам нужен хороший эксперт, к-которому можно доверять и к-который знает дело. Н-ну, если так важно, спроси сам у Ровды.

— Ладно, выпадет случай, спрошу… В общем, я отказываюсь. Знаю, что делаю глупость, но…

— Об-бъясни причину.

— С этим шахтером не хочу добывать уголек в одном забое.

— Юрка, только н-не ври и н-не выкручивайся! Начнешь мне тут сочинять… Говори правду!

— Есть понятие — непреодолимые силы природы. — Космач постоянно набирал номер справочной. — Мороз, например, жара в пустыне, извержение вулкана… Короче, то, что человек не может остановить или как-то изменить.

Я столкнулся с этим… только в другом смысле. Конфликт со средой обитания такая же непреодолимая сила. Может, самая непреодолимая…

— К-красиво сказал, молодец. Н-но я тебя быстро помирю со средой.

— Н-надо ее поменять!

— Научите, как?.. Это же не квартира, не соседи и не жена…

— Т-ты дурью-то не майся, Космач. И не ври мне тут! Сам-то п-понимаешь, что говоришь? П-про конфликты девушкам рассказывай, им головы морочь!

Надо было бы ему ответить резко и определенно, может, даже послать, но Космач до сих пор не мог преодолеть комплекс студента: кем бы ни был Данила — навсегда оставался преподавателем, человеком довлеющим и оценивающим.

А поскольку над ним исподтишка посмеивались, передразнивали, иногда грубовато шутили в его присутствии, распевая на экзаменах, то было еще и жаль его, как жаль немощного, выживающего из ума родителя.

И сейчас он показался обиженным и жалким…

— Вы не сердитесь, Василий Васильевич… Но я не хочу что-то менять в жизни.