Похорони Меня Ложью

В ту же секунду, как я захлопываю дверь перед носом Маккензи, я наклоняюсь вперед, упираюсь кулаком в дерево и закрываю глаза. Ее рыдания звучат в моих ушах оглушительным повторением, проходя через весь уровень пентхауса, когда она уходит. Я не должен ее жалеть. Я вообще ничего не должен испытывать. Но мне жаль.

Блядь, да, мне жаль.

Я ненавижу ее в этот момент, и все мое тело дрожит от ярости. Впервые за много лет я чувствую что-то, и чертовски ненавижу это.

Стоны, доносящиеся с кровати, вновь привлекают мое внимание.

Две девушки, которых я подобрал в The Kings, увлечены друг другом. Они обе смотрят на меня из-под ресниц, посылая свои призывные взгляды, надеясь, что это ночь, когда они, наконец, покорят База Кинга. Смотря на них, чужая тяжесть поселяется в моем животе. Она беспокойная.

Блондинка берет в рот затвердевший сосок рыжей. Они обе наблюдают за мной, приглашая подойти и поиграть с ними остаток ночи. Я крепче сжимаю горлышко бутылки и стискиваю зубы, ненавидя то, что собираюсь сделать.

Я направляюсь к кровати и вместо того, чтобы залезть к ним и трахнуть их обеих до потери сознания, поднимаю их сброшенную одежду и бросаю им.

— Одевайтесь, а потом убирайтесь к чертовой матери.

Они отрываются, ошеломленные моим отказом. Это правдоподобно, учитывая то, как они выглядят. Их не часто отвергают. Рыжеволосая усмехается, а другая разочарованно качает головой, слезая с кровати и одеваясь. Я разочарованно провожу рукой по волосам, дергая их за кончики, и смотрю из окна от пола до потолка на балкон.

Люди на балконе все еще веселятся — такие счастливые и беззаботные, как и всегда, — но я не хочу в этом участвовать.

Я распахиваю двери и кричу всем, чтобы убирались. Большинство из них игнорируют меня, все еще танцуя и выпивая. Когда мое терпение подходит к концу, я швыряю бутылку бурбона в стену, и начинается хаос. Девушки бегут, крича от страха, и все остальные, наконец то, начинают действовать, направляясь к выходу.

Когда все уходят, из пентхауса доносится только журчание жидкости, все еще льющейся из разбитой бутылки, и тишина. Неловкая тишина, такая же оглушительная, как и неподвижная.

Устало вздохнув, я ложусь на кровать и кладу голову на руки. Не знаю, как я этого не заметил. Я должен был увидеть ее ложь за километр, но я, черт возьми, впустил ее. Глупо было думать, что она другая. Глупо было полагать, что я могу ей доверять.

Я не мог ошибиться сильнее.