Покоренный ее красотой

Он продолжал говорить, хотя Линнет не шевельнула даже пальцем в ответ. Он сообщил ей, что собирается сходить вниз, чтобы принести еще воды, и поприветствовал ее, когда вернулся.

– Извини, что так долго, – сказал он ей. – Приходится останавливаться на каждой ступеньке, поднимая вначале ведро, а потом поднимаясь самому. А теперь приступим к самому главному, дорогая. Нужно отмыть твою кожу от грязи. С мылом. Боюсь, будет больно, особенно там, где открытые волдыри.

К счастью, она, казалось, ничего не чувствовала, хотя для пациентов, находящихся в сознании, это было настоящей пыткой и они часто вскрикивали от одного лишь прикосновения.

В какой-то момент, отчаявшись, он просто полил ее теплой водой, не решаясь тереть кожу, изъязвленную скарлатиной. Но это не сработало. Грязь въелась в тело, поддаваясь только мылу и воде.

Наступила ночь. Пирс зажег единственную лампу, которую он смог найти, не закрывая окон. Она столько дней пролежала в душном курятнике. Свежий воздух ей только на пользу.

– Ты уже не такая горячая, – сказал он. – Жар пошел на убыль, хотя что тому причиной: вся эта вода или течение болезни – я не знаю. Увы, как мы выяснили, лихорадка уходит и возвращается.

Он медленно продвигался вверх по ее телу: по ее груди, рукам и шее.

– Ну вот, мы добрались до твоего лица, Линнет.

Ее густые волосы сбились в колтуны, пропитанные потом и покрытые засохшим пометом.

– Мне придется отрезать их, – сказал Пирс. – Возражай сейчас, или будет поздно.

Линнет молчала, безучастная и неподвижная, и Пирс обнаружил, что сдерживает рыдание, невольный отклик, которого он не позволял себе с первых лет своего увечья, когда осознал, что слезы не приносят облегчения.

Кто бы мог подумать, что в мире существует более сильная боль?

Он спустился вниз, в кухню, и вернулся, принеся еще одно ведро с водой и нож.

– Не расстраивайся, – сказал он. – Они снова отрастут. Но сейчас там завелось бог знает сколько паразитов.

Было нелегко отрезать ее волосы не слишком острым ножом. Пирс отрезал пряди как можно ближе к черепу, а затем атаковал то, что осталось, мыльной водой, обращаясь с ее лицом со всей осторожностью, на которую был способен.