Поле сражения

Жечь лучину он не стал, чтобы сохранить в избушке свежий воздух и запах ещё не улежавшегося сена. Молча сел на порог и смотрел, как остальные бандиты укладываются возле костров, варят ужин и, как всегда, когда не было рядом Черепахиной, матюгают друг друга и врут сальные подробности про былых баб.

Вопреки опасениям Ивашковского, Анна Георгиевна умирать не собиралась. В зимовье она быстро успокоилась и заснула, а к утру ей стало совсем легче.

– Ивашковский, вы спите?

– Нет, Анна Георгиевна.

– Сделаем перевязку.

Очень болит. Нарвите подорожника.

Когда Ивашковский ушёл, она тоже поднялась и вышла из избушки.

На поляне, завернувшись с головами в шинели и пальтушки, по-собачьи, мелко дрожа от утреннего холода, спали вповалку бандиты.

Она села на бревно у порога и стала смотреть на лес.

В том соперничестве, которое вели здесь лето и приближающаяся осень, ещё было равновесие сил: зелень стояла буйная и густая, цвели ромашки, сочно дыбились травы, но от земли уже пахнуло не теплом, а родниково-студёной свежестью, трепетно лопотали осинки, и заря занималась по-осеннему бескровная, холодновато-светлая.

Редкие птицы посвистывали без прежней хмельной весёлости, с грустинкой, продлинённо. Эти признаки осени постепенно будут набирать силу, и вдруг – нет, это только человеку покажется, что вдруг, потому что некогда ему смотреть и запоминать неспешные перемены, – лес оденется в траурно-золотую ризу, а потом, также неслышно, придёт зима – пустая, холодная…

Вернулся Ивашковский с пучком зелёных холодных лопушков в руке.

Анна Георгиевна велела их вымыть, а сама стала расстёгивать медные пуговицы гимнастёрки, в которую её нарядили вчера после перевязки. Но снять её не смогла, попросила Ивашковского. Он стал опасливо снимать просторную одежду, чулком стягивая её с перебинтованного тела.

Окровавленные бинты слиплись и спереди, и сзади.

«Пуля вышла, – обрадовалась Анна Георгиевна, – значит, ничего страшного». Но боль была острой, нестерпимой.

– У меня нету. Я же обещал вам не пить.

– Возьмите у Грабышева, у него всегда есть.

Ивашковский разбудил кузнеца и потребовал спирту.

– Нету, – сказал тот. – Самому нужен.

– Не мне, Анна Георгиевна просит.

– И для неё нету. Обойдётся. Подохнет без спирту, – сказал Грабышев, не видевший Черепахиной, так как сидел к ней спиной. – Иди отсель, указчик. Кыш! Не слуга я вам боле. Понял?

– Ивашковский, идите сюда! – позвала Анна Георгиевна.

На зов обернулся Грабышев и показал ей белый оскал зубов.