Поместье для брошенной жены

Если ему удастся заключить контракт со столичной артефакторной мастерской, он выйдет в тройку лидеров по отрасли. Конечно, неудача с «Поцелуем» была существенным ударом, но… Если не лукавить, к нему Риш руку приложила. Глупо было ожидать от изделия взлета.

Тут он сам виноват. Ну кого он допустил до мужского дела? Бабу. Человека, лишенного дара и крыльев. Ей не суждено угодить драконам, ее удел кухарить и нянчиться с собаками и детьми. То ли дело Талье.

Отмахнувшись от глупых мыслей, он ринулся в разноцветную бурлящую весенней речкой толпу и слился с Талье в первом драконьем танце.

Он снова чувствовал себя молодым и всесильным.

Талье крутилась вокруг него медовым огнем, сверкала, как бриллиантовая звезда у него на лацкане. Жалась ласковой белкой. Выманивала у него тысячи самых глупых обещаний, как ребенок, жаждущий проверить предел родительской любви. Берн обещал и клялся, тем более что просьбы были детские и незначительные. То ремонт ей новый дай, то старуху-повариху уволь, то платье какое-то ей охота… Мелочи.

Не прошло и часа, как они уже целовались на балконе, под огнепадом столичных фейерверков.

После он снова ушел перетереть с новыми столичными приятелями по артефакторике, а когда вернулся, настроение снова упало.

В зале творился бедлам.

Из-за обилия вина на голодный желудок дебютный вечер плавно превращался в ночную вечеринку. Несколько особо любвеобильных парочек расползлись по углам и с пылом обжимались, гогоча во все горло.

Музыканты, глядя на безумие вокруг, тоже перестали стараться.

А певицу, голос которой называли божественным, зажал в углу какой-то драконир. А она даже и не думала хоть вид сделать, что сопротивляется. Хихикала и пила, хихикала и… Дура. Граф был не лучше. Потеряв всякий стыд стянул с девицы лиф и обсасывал грудь, как минутой раньше куриную ногу. Мерзость. И эти свиньи — высокородное общество, в которое он так отчаянно стремился?

Голову молнией прострелила мысль, что неужели и он выглядел также? Потеряв всякий стыд брал Талье, отгородившись бархатной шторкой, в трех шагах от музицирующей дебютантки или видного политика, поборника морали.

Берн мрачнел с каждой минутой. Конечно нет. Он и Талье — это другое. У них было по любви, а не вот так.

— Дан, иди наверх, — сказал мрачно, поймав сына. — Найди Даф и ступай. Нечего вам тут делать.

Дан наградил его фирменным пустым взглядом и кивнул:

Великий отец-дракон, спасибо, что дал ему разумных детей. Не спорят, не скандалят, приняли Талье, как родную.