Укрепляет веру, что Санаду меня не убьёт.
– Я… – по его телу прокатывается судорога. Стиснув зубы, Санаду упирается лбом в моё плечо. – Клео, я не продержусь долго. Этот голод сильнее меня. Есть лишь один способ сделать тебя… несъедобной. Но ты должна принять проклятие крови."
"Я всё ещё витаю в облаках надежд и веры, когда до меня доходит смысл сказанного.
– Тот, кто однажды поддался голоду, всегда слабее того, кто не пил крови других существ. Я поддавался. Не раз. Клео, – Санаду судорожно вздыхает.
– Ты умираешь, тебе осталось совсем немного, и я не знаю, опомнятся ли вампиры и я раньше, чем твоё сердце не сможет биться даже с моей помощью. Клео…
Я уплываю. Медленно уплываю в мягкий и неожиданно уютный холод.
Санаду приподнимается надо мной. Его лицо, магические сферы, уходящий ввысь потолок – всё размывается, тает.
Лишь по смутным контурам на остатках затухающего сознания удаётся разобрать и понять: Санаду вытягивает вперёд руки, что-то делает. Опускает запястье к моим губам.
Во рту становится тесно от солёно-металлической жижи, она втекает в меня, холодит и жжёт, обволакивает рот, горло, сочится внутрь, будто живое существо.
– Ты должна согласиться, – шепчет Санаду, – согласиться принять проклятие. После трансформации ты будешь слишком слаба, чтобы причинить кому-нибудь вред, а я… я не оставлю тебя. Просто соглашайся с ним, проси поделиться своим проклятием, испей его кровь. Она – ключ ко всему.
Санаду говорит что-то ещё, но единственным ощущением становится нечто чужеродное, проникающее в каждую клеточку моего тела, разрывающее её изнутри.
И снова я оказываюсь в другом месте. Без встрясок и прочих эффектов телепортации – просто вдруг стою в квадратном зале. Он не слишком велик, но кажется огромным из-за высоких окон, разделённых узкими простенками. Каждое такое окно показывает свой пейзаж или интерьер, пустынный или с группами существ. Словно огромные экраны или проходы в иные реальности.
Серый каменный пол отражает свет и кажется почти бездонным.
Запрокидываю голову: крыши нет, облака быстро несутся по яркому голубому небу.
Всё здесь, несмотря на кажущуюся простоту, настолько сюрреалистично и рассеивает внимание, что я не сразу замечаю сидящего на подоконнике мужчину. Он смотрит на сумрачную долину, ветер треплет его длинные чёрные пряди, бледная рука сжимает на колене флейту.
– Привет! – нарочито громко здороваюсь я.
Мужчина поворачивается ко мне. Он молод.
