После измены

Свободной рукой прикрываю глаза, прикладываю прохладные подушечки пальцев к векам. Давлю сильно, до боли. Не могу… я не могу…

— Ты не отвечал мне. Куда ты пропал? Я волновалась.

Настороженная речь окунает в воду, лишая кислорода. Я пытаюсь собраться с силами, но внутри все трясётся от скорби. Я не смогу ей рассказать. Я не хочу тянуть ее вниз.

— Я… — мысли стоят на месте. Ничего не могу придумать. А подготовленные фразы застревают в горле. Ни слова не срывается с губ.

Оглушающее молчание звенит в трубке.

— Ты… что? Я была в аэропорту и ждала твоего звонка, но ты молчал.

— Даша, тебе не нужно приезжать. Так будет лучше, — вот так. Ничего более резонного я даже вымолвить не в состоянии.

Чёрная раскалённая лава течёт по венам. Пальцы неприятно впиваются в металлический корпус.

— Ты к жене вернулся? — прилетает неожиданный вопрос. Не могу вымолвить короткое и уверенное «нет». Оно выжигает гортань.

— Даша, прости меня, пожалуйста! Мне очень жаль! — это единственное, что я могу сказать искренне.

Крепко смыкаю губы, чтобы не заорать оттого, каким ничтожеством я себя сейчас ощущаю. Просто гнилью.

— Не надо. Больше ничего говорить не надо, — разочарованно роняет в трубку. Я слышу, что она плачет.

Как же я жалок.

Удавить меня мало, но… судьба уже совсем скоро справится с этой задачей.

Второй приступ я воспринимаю только как ушат холодной воды. Только как своеобразный стоп. Нужно прекратить то, что я делал. Иначе потом будет многократно хуже. Я должен остановиться сейчас.

Теперь между нами не только километры. Намного хуже. И это расстояние уже не преодолеть.

— Даша… я правда считаю, что так будет лучше.

— Ну вот видишь. И татуировку сводить не придётся. Навсегда она.

Этот удар снести еще сложнее. Но я молчу. Это отнимет любую возможность нам когда-нибудь быть вместе. Потому что я не вправе забирать все, что у неё может быть вместо меня…

Крик боли рвется наружу. Дышать ровно давно уже не получается.

Ее последние слова вынимают душу из тела.

— Счастья вам.

Все. Теперь во мне больше ничего не осталось.

* * *— Почему не сказал?

По моему бледному лицу оторопело скользит потрясенный взгляд отца.

Смело его перехватываю.

— Не захотел.

Мы в палате одни. Я сижу, опираясь на спинку кровати.

Отец уже приезжал, пока я был в реанимации. Но поговорить почти не удалось: сон отказывался надолго выпускать из крепких невидимых объятий. Я лишь успел хрипло попросить забрать к себе Сенатора на время.