Ты самая лучшая.
Я завёл машину и быстро отвёл глаза. Противоестественно, неправильно в носу защипало. Да, моя жена самая лучшая, и я, тварь такая, её предал неосознанно, зло, жестоко. Теперь я разгребаю плоды своего предательства, нельзя считать, будто бы все в этом мире закономерно, все в этом мире происходит, потому что случился какой-то катарсис, нет. Я был достаточно суеверным человеком. Никакого закономерного катарсиса в моей семье не было. Это я получил расплату за грехи, за свой самый главный грех.
И Бог мне прощал все, он прощал мне все моё прошлое, он прощал мне всю мою работу. Намекая на то, что имея такую чёрную, прожжённую душу, я умудряюсь так искренне и безумно любить одну единственную женщину. И вот когда я умудрился предать любовь к ней, я получил по самое не балуйся, я получил со всех сторон.
Мои дети несчастны.
Моя мать при смерти, отец вот вот за ней пойдёт.
Устинья неизвестно, доносит ребёнка или нет.
Это все только из-за меня, я был слишком суеверным для того, чтобы не брать в расчет свои грехи.
До больницы доехали быстро, и мне даже показалось, что я гнал как сумасшедший, тупо из-за того, чтобы больше не думать о том, кто в этом виноват и что с этим делать.
Устинья вышла из машины, я обошёл тачку, перехватил жену за руку, приобнял, посмотрел на палящее солнце.
— Она совсем не приходит в себя. Да? — Спросила Тина, уже стоя перед палатой реабилитации там, где под проводами и с этими датчиками лежала мама.
— У нас не было свидетельств того, что она приходила в себя, — сказала тихо медсестра и опустила голову.
— Мы не оставляем её. У неё несколько сиделок, все это контролируется, замеряется пульс, давление. Каждый час мы стараемся отследить все изменения. Мы используем питание. Сами понимаете как это…
Устинье выдали больничный халат, мягкие бахилы, шапочку на волосы. И она, тихо зайдя в палату, присела на кресло рядом с койкой.
Я отвернулся от окна, которое было в боковой стене. Зажал ладонями глаза."
"Мать была в плохом состоянии.
Кожа потускневшая, посеревшая. Мать была настолько в плохом состоянии, что в какие-то особенно дерьмовые моменты, у меня появлялись мысли, что наш врач прав, и мы просто оттягиваем безнадёжное. Из-за того, что замок не щёлкнул, палата осталась приоткрытой, и я услышал мягкий голос.
— Мам, мамочка, — позвала Устиния.
И я резко обернулся.
Устинья склонилась к матери, поймала её за руку, прижала тыльную сторону ладони к губам.
