— Могу расспросить у сестры, как и что… И если что… Ром… Я могу попросить, чтобы… — слова ему даются с трудом то ли от волнения, то ли от страха, — чтобы она помогла тебе выходить девочку… Тут нужна женщина…
— Иди, Сергей, — тихо отвечаю я. — Спасибо за предложение, но тут не просто женщина нужна, а мать. Хотя бы на ночь, но… буду только я.
— Я могу остаться.
— Не надо. Иди.
— Ладно, — кивает, смотрит несколько секунд на Иву и показывает ей крепко-сжатый кулак, — держись.
Если выживет, то тоже хороших гарантий или хотя бы прогнозов никто не дает.
У меня пальцы дрожат, как в мелком треморе, и мне бы сейчас кулаки разбить о стены в кровь.
Лера привезла дочерей, но ко мне все же не поднялась, а я, похоже, ее ждал и надеялся, что она проскользнет тихой тенью и встанет рядом.
Но она пришла.
К Наташе заглянула.
Я чувствую злость, которая вновь обнажает острые зубы в кровавом оскале. Не пришла.
Тревожный писк, и я напряженно смотрю на экран, что подвешен над инкубатором, но ничего не понимаю.
Линии какие-то дергаются. Цифры растут.
А потом меня из палаты выводят в коридор медсестры, и мне дышать трудно. Я не сопротивляюсь, не в силах отвести взгляда от Ивы.
— Она умирает? — спрашиваю я.
Мне не отвечают. Уводят дальше по коридору, усаживают на скрипучее сидение и оставляют одного.
Опять на меня обрушивается беспомощность.
Я ничего не могу решить.
Ничего не исправить.
Я теперь могу только ждать и осознавать, как я ничтожен перед реальностью, которая бывает слишком жестокой и мстит через тех, кто ни в чем не повинен.
— Босс… — раздается надо мной голоса, — воды принести? Или, может, водки?
— Нет, — смотрю перед собой пустым взглядом, — я должен быть трезвым, чтобы все это запомнить.
Глава 42. Мы любим тебя, мама
Алинка и Варька спят по обе стороны от меня и тихо посапывают в тишине. Завалились ко мне в спальню, залезли под одеяло, обняли и затихли.
Мои птенчики со мной.
Я знаю, почему они так прилипли ко мне сейчас.
Они сегодня увидели маленькую и недоношенную девочку, которую пыталась убить родная мать.
Это страшно.
А у моих дочерей мама есть. Она даже в страшные истерики, когда рот выплевывает грубости и обзывательства, не отталкивает и любит.
Любит больше жизни.
Вслушиваюсь в дыхание дочерей и гадаю, что им сейчас снится.
Светлые или тревожные грезы?
Вздрагиваю, когда на животе начинает вибрировать телефон. Кошу на него взгляд, и сердце чуть не останавливается.
Роман.
Я пугаюсь.
