Последний дубль Декстера

Так что, может, и я изменился бы после пары лет жизни в пентхаусе. Разумеется, доподлинно мы не узнаем: все это закончится скоро, даже слишком скоро, и я снова вернусь в мир мятых персиков и водянистых яблок. Грустно, но неизбежно – впрочем, зачем позволять будущему отравлять настоящее? По крайней мере на какое-то время жизнь прекрасна. Я жив, а Патрик нет, и у меня еще остались две полоски бекона и почти все фрукты.

Без двадцати восемь я доел последний кусок идеально спелой дыни, отодвинул тарелку и долил в чашку кофе.

Как я ни пытался, у меня не получилось растянуть завтрак дольше, не двигаясь при этом как в замедленном кино. Поэтому я просто наполнил чашку и лениво сидел на солнышке в ожидании Джекки. Несмотря на кофе, солнце в сочетании с обильным завтраком клонили меня в сон, и я ощущал себя ленивой обожравшейся ящерицей на разогретом камне.

К половине девятого я залился кофе до отказа и начал ерзать от нетерпения. Вообще-то для этого не имелось ни малейшего повода; в конце концов, суббота – она и в Африке суббота, и я не знал никаких неотложных дел, требовавших моего присутствия.

Но все равно мне становилось неуютно сидеть вот так и ничего не делать. Нет, я понимаю: грех жаловаться на отсутствие дел, если не считать сидения на балконе пентхауса с чашкой кофе. Бывает удел гораздо хуже – кому, как не мне это знать, ведь я лично поучаствовал в нескольких таких судьбах. И тем не менее я ощущал себя покинутым, даже брошенным, и мне хотелось, чтобы Джекки выпрыгнула уже из своей постели и прибежала ко мне и я мог ее защищать. Это было глупо вдвойне, поскольку я-то знал, что ее жизни больше ничто не угрожает.

Однако вышла она лишь без четверти девять, и выход ее ничуть не соответствовал моим ожиданиям. Никакой пружинистой походки; Джекки выползла из спальни, едва переставляя ноги, рухнула в кресло напротив так тяжело, словно ее уронили с крыши, и смотрела на меня несколько секунд, мучительно припоминая, как это вообще – говорить.

– Бобрутро, – произнесла она голосом, напоминавшим карканье охрипшей вороны.

Она прокашлялась, закрыла глаза и слегка покачнулась. – Кофе, – добавила она, и если рычание способно звучать одновременно требовательно и жалобно-просительно, то ей это удалось. Я уставился на нее; ее лицо отекло и казалось изрядно помятым, нечесаные волосы сбились. Джекки приоткрыла налитый кровью глаз и прохрипела:

Я потянулся к кофейнику, и она снова закрыла глаз. Я наполнил чашку и поставил перед ней. Джекки не пошевелилась.